Соглядатай

Сложно... очень сложно было вникать в сюжет книги. Вроде и слог лёгкий. Начало затянуло, но где-то ближе к середине я перестала уже понимать, что происходит. Вернее, я понимала, но не понимала, к чему хотел меня привести автор. К Набокову я ещё вернусь, так как были моменты, которые меня  задели за живое, но не в ближайшее время. Сейчас понимаю, что русскую классику я не могу пока никак воспринимать. Хотя Достоевский мне нравится, по крайней мере, когда я его читала год назад - мне было не оторваться от его книг

Будто бы написанная мазками картина, повесть "Соглядатай" проходит перед глазами изумленных читателей, выхватывая то один, то другой образ, и все это словно окутано плотной завесой тумана, пробиться через которую не так-то просто. Перед нами возникают действующие лица и тут же уходят обратно в тень, и сложно понять, что здесь явь, а что - вымысел. У меня было стойкое ощущение, что я блуждаю впотьмах, ведомый искусным стилем Набокова, и лишь в самом конце нахожу, наконец, просвет, и все становится на свои места.

Сама тема произведения необыкновенно заманчива: жизнь после смерти в старых декорациях, но с новыми людьми. И превыше всего этого - наблюдение, постоянное соглядатайство за одним конкретным человеком. Граница между "жизнью" и "загробным миром" ощутима, прежде всего, на уровне текста: четкие, яркие события превращаются в череду расплывчатых и не совсем логичных эпизодов. Все это, кстати, происходит стремительно, читатель не успевает даже опомниться, как попадает в другую, новую жизнь главного героя.

Как обычно у Набокова, здесь присутствует трагичная любовь, но даже она отходит на второй план. Превыше всего в повести - исследование личности, то, как видят одного и того же человека разные люди. Храбрый ли это герой войны или никчемный воображала? Счастливый жених или "сексуальный левша"? Жалкий вор, быть может? Ни один, ни один из этих образов не является правдивым, а уж тем более полным и исчерпывающим. Все это - субъективизм, и отчаянная попытка главного героя докопаться до истины терпит крах, и он решает сжечь все мосты, начать все сначала - в какой уже раз?

Разумеется, здесь присутствует и определенная загадка - та черта произведений Набокова, которая никогда не дает заскучать над текстом. Но в данном случае внимательный (или просто догадливый) читатель может довольно быстро разгадать замысел автора. И даже я, который в детективах до последнего гадает, кто же убийца, смог понять Смурова раньше, чем автор раскрыл все карты. По какой-то причине герой - такой неумелый, нелепый, несчастный, все с приставкой "не" - не вызывал у меня сочувствия. Он добрался до тех ответов, какие искал, и открыл, казалось бы, секрет бессмертия конкретной личности, но разве можно поверить в его отчаянные попытки доказать, что он счастлив? Он слишком сильно хочет этого, слишком убедительно клянется в этом - но это все не то, не то.

Повесть полусон-полуявь, где главный герой то ли уже мертв, застрелившись после того как был "опозорен" тем, что его избил муж его любовницы, то ли ещё жив и выступает незримым соглядатаем истории борьбы за сердце юной девушки Вани.

Кто он? Один из претендентов или молчаливый наблюдатель? Что готовит ему будущее и что скрывает его прошлое ведомо только автору, который наполняет крошечную повесть множеством оттенков, смущает и путает читателя, дает взглянуть на такой уютный быт русской аристократии, которая сбежав от красной власти, законсервировалась в прошлом и не движется никуда.

Тут нет приятных и неприятных героев. Да и вообще, как бывает у Набокова, персонажи вторичны, а первичен слог и язык, который подхватывает и втягивает в повествование, не оставляя шанса остаться "вне". Ты вроде бы следишь за историей загадочного Смурова, молчаливого Мухина и шумного Романа Богдановича. Кто же из них одержит победу в борьбе за сердце. И кто же этот загадочный Соглядатай? Дух мертвеца или вполне реальный человек? И пусть разгадка проста и приходит сильно раньше, чем все озвучено, но какое удовольствие наблюдать за тем как разворачивается экспозиция. Никогда не перестанет поражать то, как писатель создает живой текст, после которого четкое ощущение, что ты не просто прочел его, а посмотрел на сцене или на экране всю историю. Казалось бы нет даже описания внешности многих героев или деталей обстановки, но по крошечным деталям складывается полноценная картина.
И вот расставлены детали, актеры замерли перед зрителем и впереди стремительный финал. А как его трактовать и во что верить - решать вам.

Осенью прочтённый «Соглядатай» Набокова (в тридцатом году, кажется, ещё Сирина), конечно, сразу произвёл на меня, как на наблюдателя по самоопределяемой сути, неизгладимое впечатление. Однако, поскольку смутные (если угодно – смурные) ощущения преобладали над конкретными мыслями, собственного мнения об этом произведении и его герое так и не сложилось. Но сейчас, кажется, самое время о нем написать...
Нет особого желания вслед за множеством исследователей и критиков делать акцент на литературных параллелях и значении первого лица для последующих произведений (в частности, многострадальной «Лолиты»). Гораздо интереснее для меня рассмотреть Смурова как ещё один портрет в галерее русско-литературных «маленьких людей».
Традиционное сочетание чувства собственного достоинства и некоей жалкости, над которой только и можно, что рассмеяться, приправлено набоковской двойственностью и мелкой (но не мещанской!) пошлостью.
Эмигрировавший после революции в Берлин, герой служит гувернёром в русской семье. О его прошлом можно только догадываться. Инертно оказывается вовлечённым в интрижку с достаточно подлой, и, уж конечно, совершенно пошлой дамой, пользующейся героем (имя которого мы ещё не знаем) как марионеткой, дабы разыграть очередную сценку, сценарий которой почерпан из дамских романов. Ревнивый муж дамы избивает его на глазах у воспитанников, после чего герой приходит в свою квартиру и совершает самоубийство. Довольно классический для маленького человека конец. Смерть Червякова помните? Вот-вот. Можно принять этот порыв за стремление спастись от позора (проявление чувства собственного достоинства), но эта концепция чересчур поверхностна и фальшива. Сначала мне показалось, что таким образом автор даёт повод лишний раз подивиться и посмеяться над пошлостью героя, но это, как будет видно в конце, не совсем так. На мой взгляд, дело в другом. Говоря о себе, герой сразу подчёркивает свою особенную беззащитность, невозможность довольствоваться малым, вкупе с откровенной невозможностью сотворить из себя что-то большое. Постоянный самоанализ с такими неутешительными результатами не может его не тяготить. А «отдыха» машинальности нет. Самоуничтожение героя – попытка найти выход из этого замкнутого круга. После принятия окончательного решения, герой хочет ощутить свободу, которую трактует как вседозволенность, но не может придумать ничего лучше, чем разорвать денежную купюру. Уже одно это обнажает совершенную безнадёжность героя. Вот странный контраст – герой проживёт в уверенности в собственной смерти длительное время, что свидетельствует о редкой фантазии, но этой самой фантазии ему не хватает, чтобы вообразить себя кем-то из ряда вон выходящим. Как видно из его низкопробного вранья, разоблачённого Мухиным, образы, которые он способен для себя придумать, насквозь пошлы и фальшивы. Но фантазия, удивительно изящная, присутствует, просто мозг не в состоянии уследить за её полётом и материализовать все её восхитительные творения. Несоответствие желаний и возможностей преследует героя и после «смерти». Да-да, он верит, что мёртв, и полагает свою потрясающую фантазию виновницей того, что происходит с ним далее. Герой уже окончательно раздвоился, сам герой – только бесплотный дух, пытающийся быть бесстрастным, наблюдающий за неким Смуровым, к которому он, вопреки желанию, испытывает симпатию и почти что нежность, которого хочет видеть хорошим, и видит, пока не приходит ему в голову посмотреть на него чужими глазами. И самого Смурова почти не существует – существуют лишь его отражения в зеркалах чужих глаз и душ. И эти отражения-частицы умирают вместе с их «носителями». И сам Смуров умрёт только тогда, когда исчезнет его последнее отражение.
К чему это? Да всё к тому же. Смутно чувствуя свою исключительность, он не видит возможности её реализовать. И потому пытается сделать самого себя в своём же представлении более многогранным через представления о нём других людей. Иными словами, он пытается найти в плодах чужой фантазии то, чего не может конкретизировать из смутных образов и ощущений своей собственной.
Но «загадочный» молодой человек Смуров в представлении других оказывается вором, мелким лгуном, «жестоким воином»… и «счастливым женихом», словом тем, чем он как раз не является. И именно в тот момент, когда Смуров становится совсем уж жалок и смешон, в него вновь «вселяется» всё это время паривший над ним «соглядатайствовавший» дух. Герой снова вполне осознанно жив, и снова вполне осознанно ходит по Берлину, в меру пошлый, в меру жалкий, в меру смешной, смирившийся, но гордящийся своей исключительной фантазией и имеющий на это полное право, а значит – уже не «маленький».
Пытаясь вообразить героя, представила… нет, не птицу с подбитым крылом, но некий бесплотный дух, заключённый, скажем, в воздушный шарик. Он летает, пространство вокруг него огромно и прекрасно, но он ограничен и не в силах границу пересечь. Смуров – это скрытый конфликт размаха крыла и площади клетки, полёта фантазии и непреодолимой узости внутреннего мира. И пусть большинство исследователей называют его клоуном, для меня он – трагический герой. Ещё одно отражение, делающее его бессмертным.

В моём жалком запасишке словечек никак не находится похвалы, достойной этого произведения. На языке нервно перекатывается только слово восторг. Причем, восторг внезапный! Ибо смутная догадка, совершенно туманная и неоформленная, поселилась у меня в голове почти в самом начале... Даже не догадка, а ... какой-то неясный штрих сомнения... И вот автор переворачивает этот мой клубочек бессловесных домыслов, направляет на него поток прожекторного света - неожиданно, резко, заставляя прищуриться, и я могу наконец разглядеть, в чём же суть. Что же это было, что щекотало мне затылок всё повествование. Это "что-то" оказалось так потрясающе просто и удивительно одновременно, что я аж вскрикнула от удовольствия и того самого восторга, что не сходит у меня с языка до сих пор.

... жизнь, тяжелая и жаркая, полная знакомого страданья, собиралась опять навалиться на меня, грубо опровергнуть мою призрачность. Страшно, когда явь вдруг оказывается сном, но гораздо страшнее, когда то, что принимал за сон, лёгкий и безответственный, начинает вдруг остывать явью.

Ничего не хочу говорить о сюжете, чтобы никого не лишить удовольствия, полученного мною.

...Ведь меня нет, - есть только тысячи зеркал, которые меня отражают. С каждым новым знакомством растёт население призраков, похожих на меня. Они где-то живут, где-то множатся. Меня же нет.

Да, в повести явственно виден почерк господина Набокова. Есть и некий сюрреализм, и самокопание, и интрига. Но, на удивление, произведение читается легко и быстро. Автор предпринимает попытку поразмыслить над тем, что же нас ждет за чертой. Кто даст гарантию, что мы после смерти "уснем на веки вечные"? Кто даст гарантию, что окружающий нас мир - не иллюзия? А вдруг мы все уже давно "на том свете"? Для меня так и остался открытым вопрос - жив главный герой или нет. Может, все увиденное им - предсмертная агония? Или вовсе не было никакого самоубийства и это дурной сон?..

Эта история про русского эмигранта, который проживает в Берлине, дела у него идут не очень, поработал гувернером, закрутил интрижку с замужней дамой, в итоге огрёб от мужа, обиделся на весь мир и решил ручки на себя наложить. Но если ручки не оттуда, то даже застрелиться ты нормально не сможешь)) пуля на вылет иии наш эмигрант думает, что он мёртв, а он не мёртв, очень даже живуч. И далее происходит что-то не понятное для меня, наш герой вроде как и есть, и вроде как и следит за кем-то, и даже влюбляется, а может у него крыша поехала, в общем только в самом конце ты начинаешь что-то понимать, в чем там дело. Не скажу, что мне понравилось, были хорошие моменты, это дело надо перечитывать, может быть, когда-нибудь.

Я долго не могла начать. Я и сейчас не знаю, что говорить, а говорить хочется. Невероятным будет оставить эту книгу без внимания. Я настолько сильно люблю Владимира Владимировича, что, наверное, уже буду любить каждую книгу через призму моей любви к нему. Однако эту - особенно.
Она чертовски легка, в сравнении с его остальной прозой. Даже думается "Набоков, ты ли это?" Однако, он. Его можно легко вычислить по "Зонтик, распятый вблизи парового отопления,все капал, капал, ронял слезу каждые полминуты и так накапал большую лужу" или же по "Забавно застать чужую комнату врасплох. Мебель, когда я включил свет, оцепенела от удивления". И в этом будет весь Набоков.
Сначала наивной девочкой я думала "как можно умереть не до конца?" И, знаете, чего греха таить, захотелось узнать, как это, конечно, только мысленно, слишком явно он всё это описывает.
Потом я спрашивала себя "Ну кто же ты, кто? Ты - посторонний или ты - кто-то из них?", но всё же склонялась к постороннему. И еще эта премерзкая Ваня, совершенно недостойная его возвышенной любви.
А потом р-р-р-раз, и конец. И вот я сижу, закрывши книгу, и хохочу про себя. А ведь все это можно было бы понять еще с самого начала. Но Он, Он сделал всё так, в очередной, бесконечный раз, что ты безудержно глотаешь книгу только, чтобы скорее дойти до конца.

Изящество форм, высота слога, тончайший юмор и бесподобные находки:

которыми фонтанирует этот лаконичный, но совершенно чудный роман (повесть? Кому как угодно, дамы и господа), в очередной раз доказывают, что если Набоков и не единственный (ещё раз задался этим вопросом: а не единственный ли? Но это, конечно, у меня временное. Всё-таки Беккет, Кортасар, прочие Бунины), то равных ему мало. А из современников-то… впрочем, они есть, вот мало их очень, а это беда, и беда большая! И, наверное, не только литературы, но и цивилизованного общества в целом.

А горькая страсть и нежная ярость, находимые в любом из произведений этого бесконечно-прекрасного писателя? Да они буквально вынуждают обращаться к его творчеству снова и снова, находя каждый раз в казалось бы протёртом до дыр произведении что-то новое, свежее, высокое, своё.

Вместо послесловия: и чуть не больше самого романа понравилась одна из рецензий на него, особенно вот этот прелестный отрывок:

Вот как кому, а по мне — бесподобно!
В заключение, хотелось бы отметить, что Набоков пёр ещё и у Харуки Мураками. И потому, Мураками дадут Нобелевскую премию (когда там, в октябре вроде?), а Набокову нет. Ещё бы желательно очень, чтобы в 2013-м Нобелевку вручили Сергею Минаеву, у него бессовестно драли (и дерут!) Пруст и Джойс с Достоевским. Заслужил!