My Friends

– Мой идеальный мужчина… – задумчиво начала Малак. – Не понимаю, что это значит. Я не хочу идеала. Я хочу сложности. Я хочу страсти. Я хочу несовершенства. Мой идеальный мужчина не идеален. Но, – она слегка наклонилась вперед, – я расскажу вам о нем.
Мама улыбалась. Вся комната затихла, внимая.
– Я хочу, чтобы он обедал дома. Хочу, чтобы помогал мне разобраться с моими мыслями. Хочу, чтобы он был начитанным, мудрым, умелым и достойным подражания. Хочу, чтобы он был хорошим рассказчиком и всегда был на моей стороне.
Она помедлила, зардевшись, наслаждаясь общим вниманием, но одновременно углубляясь в себя, осознавая свою властную силу, возможно тоже удивленная тем, что, пока она говорила, вдруг открылось то, чего она на самом деле хотела. А затем, словно отвечая безмолвному обвинителю внутри себя, сказала:
– Да, полагаю, я жадная. – Она оглядела всех.
В этот миг лицо ее было лицом человека, вступившего в благороднейшую из битв, когда мы стремимся к тому, о чем мечтаем, отбрасывая всяческую осторожность.
– Да, я хочу, чтобы он был рядом со мной. Прекрасный собеседник, полный достоинства, не боящийся величественных высот.
– Прекрасно, – тихо проговорила мама, проговорила самой себе.
– Хочу, чтобы он пел, этот мужчина, который знает и любит хорошие песни, умел играть на музыкальном инструменте, на уде[49] или нее[50], а лучше на обоих. Хочу, чтобы он умел плакать и скорбеть, знал, как унять боль другого, был утешителем, который может утолить мое горе по тем, кого я любила, с кем дружила и кого больше нет рядом. Я хочу, чтобы он был целителем, сведущим во всем, что причиняет мне боль. Хочу, чтобы он был пламенем, в котором сгорают все опасности – подстерегающие впереди, и лежащие позади, и те, которых я чудом, без его помощи, сумела избежать. Я хочу, чтобы он был верным…
– Верным, – эхом повторила мама.
– Неспособным лукавить и хитрить. Хочу, чтобы был настойчивым и постоянным…
– Постоянным, – отозвались уже несколько голосов, как будто признавая, что слова Малак сами собой превратились в стихи.
– Постоянным в любви и в молитвах, а когда на молитвы нет ответа, хочу, чтобы он изменял реальность своими руками. Хочу, чтобы он стал моим властелином…
– Моим властелином.
– Чтобы весь мир видел это. Хочу, чтобы он сделал меня гордой, освободил от прежних и недавних томлений, новых и незабытых сожалений. Хочу, чтобы всегда был настороже…
– Настороже.
– Дабы защитить меня от печалей, даже когда их пик уже миновал. Хочу, чтобы знал, как совладать с прошлым. Чтобы порой его охватывал страх…
– Страх.
– Страх потерять меня. Хочу, чтобы был терпелив, дабы помочь мне пережить неправедное, обрушившееся на дома тех, кого я люблю. Но чтобы и нетерпелив был он…
– Нетерпелив.
– Чтобы, потеряв рассудок, спешил, позабыв и туфли, и шапку, и, вскочив верхом…
– Верхом.
– На коня, мчался галопом в гневных вихрях пыли, если понадобится, всю ночь, чтобы найти предателя, изменить мою судьбу и отомстить за меня

Что я не могу вернуть того, что хотел бы вернуть, потому что и место, и я сам изменились, и то, что я построил здесь, возможно, и жалкое, и незначительное, но на это я потратил всего себя и боюсь, что если все брошу, а сил вернуться в прошлое не хватит, то тогда я вновь потеряю себя, как потерял прежде, а я готов на все, лишь бы не переживать ничего подобного вновь, и я не знаю, трусость это или отвага, и мне все равно, и я уже решился, не принимая никаких решений, потому что мой единственный вариант – продолжать свою устоявшуюся жизнь, держаться за нее, ложиться спать в разумное время, просыпаться вовремя, чтобы приходить на работу к людям, которые от меня зависят. Я хотел рассказать маме, что мне нравится быть надежным, нравится мое постоянство. Мне нравится, что коллеги рассчитывают на меня, и мои ученики, и их родители, и мой домовладелец. Что я хотел бы более близких отношений с Ханной, что из всех, кого я тут знаю, только от нее я хотел бы зависеть и чтобы она зависела от меня, и что я надеюсь, однажды мама с ней познакомится и поймет, что я имею в виду. И что хотя все эти люди прекрасно справились бы без меня, но именно моя им нужность удерживает меня от распада, и что мне очень жаль, что я не могу быть рядом с ней, быть тем сыном, которым я всегда мечтал и стремился стать. И что мой поезд должен продолжать движение, иначе я рискую сорваться в пропасть. Я хотел рассказать ей, что полет на самолете, разрыв с землей был как разлука с ней и что сейчас, когда я на земле, я хочу, чтобы меня никогда больше не отрывали от нее, и что мне было стыдно, долго было стыдно, но теперь – нет. И что я понимаю, что отец стареет и что я ему нужен, и у Суад уже трое детей, для которых я далекий безучастный дядя, и что я не подарил отцу наследника и сознаю, насколько это для него важно, и что вся эта история убедила меня, что никто никогда не должен покидать свой дом. Что неважно, что с тобой произойдет, когда ты дома, потому что это произойдет с тобой дома. Мои друзья всегда хотели иной жизни, хотел я ей сказать. А я, мама, научился большую часть времени не хотеть иной жизни, и это тоже достижение.

Я понял или подумал, что понял, почему Вулф считала, что Ричардсон открыл дорогу Генри Джеймсу. Я увидел, что хотя Гюстав Флобер на полвека младше Вальтера Скотта, из них двоих француз был более зрелым. Я понял, почему некоторые думали, что Нагиб Махфуз в долгу перед Стендалем, или как на Тайиба Салиха повлияли Джозеф Конрад и Эрнест Хемингуэй. А прочитав Лоренса Стерна, я был убежден, что Ахмед Фарис аль Шидьяк тоже его читал. Я полагал, что кое-что знаю о том, что подразумевалось под духом Гёте и Гёльдерлина или каким образом «Тысяча и одна ночь» очутились среди текстов, оказавших влияние и на Гёте, и на Сервантеса. Я был очень взволнован, узнав, что и Роберта Льюиса Стивенсона тоже вдохновляли сказки из моего детства. В Хорхе Луисе Борхесе я обнаружил и Стивенсона, и «Ночи». Я видел, как эти пересечения и взаимные обмены сплетаются, подобно нитям, образуя цельную ткань литературы, что не существует ничего разрозненного. Я начал видеть романы и поэзию – на самом деле все поле человеческого творчества – не как размеченное границами пространство, составленное из языков, периодов, стилей, школ и цивилизаций, но скорее как великую реку со своим собственным внутренним истоком; что независимо от поверхностных различий, от Т. С. Эллиота до Бадр Шакира аль Сайяба, от Чосера до Дерека Уолкотта, в глубине присутствует единство, всегда доступное следующему писателю

Море было прекрасно и неизменно, и красота была частью его естества. Оно было ровно таким, как я помнил, и потому казалось, что и оно меня помнит. Днем это был колодец света. Он задерживал лучи, обволакивал их, создавая узор, повторяющий сам себя, исчезающий здесь, возникающий там и ускользающий, непрерывно ускользающий. Пришла ночь, вода стала густой, тяжелой и черной. Я вошел, и она расступилась. В глубине, чувствовал я, таилось нечто живое, со своей волей. Ты должен быть бдительным, сказал я себе, потому что, возможно, смысл в том, что нет никакого смысла – что морю, его яркости и его тьме, нет никакого дела до человеческой тоски. Получают или не получают пулю люди, тонут или не тонут рыбаки, это все часть той же природной логики безразличия.

Лондон – город, который я пытаюсь сделать своим домом последние три десятилетия, – мыслит конкретно. Он обожает классификации. Линия, отделяющая проезжую часть от тротуара, одного человека от другого, здесь притворяется столь же незыблемой, как научный факт. Даже теням отведено их место, а Лондон – это город теней, город, созданный для теней, для людей вроде меня, которые могут прожить здесь всю жизнь и все равно оставаться невидимыми, словно привидения. Я вижу его свет и камень, его сжатые кулаки и праздные газоны, его голодные рты и акры невыразимых тайн, мышцы, напрягающиеся вокруг меня