My Friends

Я рассказал, что в местной публичной библиотеке есть книги Тайиба Салиха на арабском и что это как встретить старого друга в центре Лондона. Он сказал, что хотел бы прочесть «Сезон паломничества на север» на арабском. Хотя я не читал еще английский перевод, но сказал, что по-арабски это совершенно другая книга, гораздо более мощная

Я уходил оттуда, чувствуя, как внутри разрастается пустота. Она казалась, несмотря на всю свою пустотность, осязаемой. Захотелось сбежать, нырнуть глубоко внутрь себя, в это холодное запустение, до самого его дна, прочь от того, что влечет нас к боли, искушает нас, даже когда мы знаем, что ноющий зуб лучше оставить в покое, все же куснуть им.

Мы постились в Рамадан, но больше по привычке и из-за радостных праздников, связанных со святым месяцем. Его отношение к соблюдающим все обычаи мусульманам было скорее критическим, даже уничижительным.

Иногда, чтобы двигаться вперед, нужно отступить назад

иногда тайком в книжных магазинах – воровал, читал аккуратно, следя, чтобы корешок не замялся и не осталось никаких следов, а потом незаметно возвращал на место.
– Мне нравится думать, – объяснил он, когда впервые признался мне в своих шалостях, – что новая книга уже прочитана, а ее будущий владелец об этом и не подозревает. Секрет, только между мной и страницами.

Когда Хосам заходил ко мне и взгляд его падал на мою стену из книг, нечто похожее на восторг и сожаление мелькало на его лице, словно втайне его беспокоил вовсе не вид множества книг, но стабильность, которую предполагало подобное собрание. Чтение требует от человека оседлости. Как и писательство.

Бесчисленные книги на полках, стоящие там только потому, что их прочитали или собираются однажды прочитать, это абсурд. Кроме того, есть ли что-либо более гнетущее и унылое, чем стена из книг? Но ты, дорогой мой, не согласен. Вслед за Монтенем ты полагаешь, будто само присутствие книг в твоей комнате воспитывает тебя, что книги нужно не только читать, но жить с ними.

нет смысла, утверждал он, держать дома книгу, если ты не намерен перечитывать ее множество раз.

слова Аристотеля, которые читал мне отец, а следовательно, на арабском в переводе Ибн Рушда: «Не удовольствие, но свобода от боли, вот к чему будет стремиться мудрец».

Хлынули слезы, и я их не стыдился. Я рыдал перед ним, перед писателем, который когда-то растрогал меня и который сейчас, в силу самого невероятного совпадения, оказался моим ночным собеседником.

ты обращал внимание, что мы, ливийцы, никогда не расстаемся с домом? Мы можем уехать куда-нибудь надолго, жить там десятилетиями, но остаемся привязаны к старой стране.

Я вспомнил лицо своего учителя, когда мне было девять. В коридоре загрохотали тяжелые шаги. Двое мужчин ворвались в класс. Они ударили и повалили его. Только когда его поволокли наружу, и вся спина у него была белая от мела со школьной доски, некоторые из нас начали плакать. Что потрясло меня больше всего, что не давало мне уснуть той ночью, так это досада и скука на лицах, когда эти люди занимались своим делом. С тех пор политическое насилие связано для меня со скукой и раздражением.

Лучше быть благодарным. «Боже, покрой грехи наши», как говорят старики. Простая, избитая молитва. Но сколько в ней незатейливой мудрости. Своего рода философия. Мне нравится, какая она скромная. В том смысле, что могли бы просить: «Боже, сотри наши грехи». Вот это было бы дерзновенно. Но «покрой» лучше. Предполагается, что прожить жизнь означает совершать грехи, что никто не идеален и уж точно никто не безгрешен. Даже ты и я.

Как глупо думать, будто британский паспорт может скрыть происхождение, когда в нем четко указано, что «Бенгази» – место моего рождения, место, где приклонить голову, как это звучит по-арабски. Я с такой неистовой силой затосковал по родному городу, по теплому убежищу моей семьи, и увидел мысленным взором так ясно, словно она была прямо передо мной, шею матери, ее сильный, нежный и гостеприимный изгиб. Я вспомнил, как будто вновь став маленьким мальчиком, странное стремление зарыться туда навеки.

есть в этом какое-то извращение, когда два араба из Средиземноморья устраивают жизнь в Англии.
Мы подыскивали, где можно снять жилье, прикидывали, на какую работу могли бы рассчитывать. А тем временем песок в часах иссякал. И с каждым днем мы становились все меньше арабами и чуть больше англичанами, подобно стене, постепенно выцветающей под действием погоды

Было что-то возмутительное в знакомых запахах цветущих апельсиновых деревьев и ливийской кухни: ягненок и корица, исходящий паром кускус и острота свежеприготовленной хариссы