Цитаты из книги My Friends

Хлынули слезы, и я их не стыдился. Я рыдал перед ним, перед писателем, который когда-то растрогал меня и который сейчас, в силу самого невероятного совпадения, оказался моим ночным собеседником.

Как глупо думать, будто британский паспорт может скрыть происхождение, когда в нем четко указано, что «Бенгази» – место моего рождения, место, где приклонить голову, как это звучит по-арабски. Я с такой неистовой силой затосковал по родному городу, по теплому убежищу моей семьи, и увидел мысленным взором так ясно, словно она была прямо передо мной, шею матери, ее сильный, нежный и гостеприимный изгиб. Я вспомнил, как будто вновь став маленьким мальчиком, странное стремление зарыться туда навеки.

Я рассказал, что в местной публичной библиотеке есть книги Тайиба Салиха на арабском и что это как встретить старого друга в центре Лондона. Он сказал, что хотел бы прочесть «Сезон паломничества на север» на арабском. Хотя я не читал еще английский перевод, но сказал, что по-арабски это совершенно другая книга, гораздо более мощная

Иногда, чтобы двигаться вперед, нужно отступить назад

Бесчисленные книги на полках, стоящие там только потому, что их прочитали или собираются однажды прочитать, это абсурд. Кроме того, есть ли что-либо более гнетущее и унылое, чем стена из книг? Но ты, дорогой мой, не согласен. Вслед за Монтенем ты полагаешь, будто само присутствие книг в твоей комнате воспитывает тебя, что книги нужно не только читать, но жить с ними.

нет смысла, утверждал он, держать дома книгу, если ты не намерен перечитывать ее множество раз.

слова Аристотеля, которые читал мне отец, а следовательно, на арабском в переводе Ибн Рушда: «Не удовольствие, но свобода от боли, вот к чему будет стремиться мудрец».

есть в этом какое-то извращение, когда два араба из Средиземноморья устраивают жизнь в Англии. Мы подыскивали, где можно снять жилье, прикидывали, на какую работу могли бы рассчитывать. А тем временем песок в часах иссякал. И с каждым днем мы становились все меньше арабами и чуть больше англичанами, подобно стене, постепенно выцветающей под действием погоды

Я уходил оттуда, чувствуя, как внутри разрастается пустота. Она казалась, несмотря на всю свою пустотность, осязаемой. Захотелось сбежать, нырнуть глубоко внутрь себя, в это холодное запустение, до самого его дна, прочь от того, что влечет нас к боли, искушает нас, даже когда мы знаем, что ноющий зуб лучше оставить в покое, все же куснуть им.

иногда тайком в книжных магазинах – воровал, читал аккуратно, следя, чтобы корешок не замялся и не осталось никаких следов, а потом незаметно возвращал на место. – Мне нравится думать, – объяснил он, когда впервые признался мне в своих шалостях, – что новая книга уже прочитана, а ее будущий владелец об этом и не подозревает. Секрет, только между мной и страницами.

Когда Хосам заходил ко мне и взгляд его падал на мою стену из книг, нечто похожее на восторг и сожаление мелькало на его лице, словно втайне его беспокоил вовсе не вид множества книг, но стабильность, которую предполагало подобное собрание. Чтение требует от человека оседлости. Как и писательство.

ты обращал внимание, что мы, ливийцы, никогда не расстаемся с домом? Мы можем уехать куда-нибудь надолго, жить там десятилетиями, но остаемся привязаны к старой стране.

Я вспомнил лицо своего учителя, когда мне было девять. В коридоре загрохотали тяжелые шаги. Двое мужчин ворвались в класс. Они ударили и повалили его. Только когда его поволокли наружу, и вся спина у него была белая от мела со школьной доски, некоторые из нас начали плакать. Что потрясло меня больше всего, что не давало мне уснуть той ночью, так это досада и скука на лицах, когда эти люди занимались своим делом. С тех пор политическое насилие связано для меня со скукой и раздражением.

Лучше быть благодарным. «Боже, покрой грехи наши», как говорят старики. Простая, избитая молитва. Но сколько в ней незатейливой мудрости. Своего рода философия. Мне нравится, какая она скромная. В том смысле, что могли бы просить: «Боже, сотри наши грехи». Вот это было бы дерзновенно. Но «покрой» лучше. Предполагается, что прожить жизнь означает совершать грехи, что никто не идеален и уж точно никто не безгрешен. Даже ты и я.

Было что-то возмутительное в знакомых запахах цветущих апельсиновых деревьев и ливийской кухни: ягненок и корица, исходящий паром кускус и острота свежеприготовленной хариссы

почти все время торчу в библиотеке, потому что погружение в книги успокаивает мои нервы