Таинственные истории

Люблю, когда писатель вдруг сворачивает с привычной дороги и пишет произведение совсем в другом стиле. Тургенев когда-то озадачил меня мистической повестью "Собака", совершенно не похожей на знакомые нам со школьной скамьи романы. Та же история с этой повестью, мало напоминающей хрестоматийного Тургенева. Хотя мистика, вызывающая аллюзии с Одоевским и милым моему сердцу Гофманом, если вдуматься, только оболочка, а расстановка сил, при которой героиня сильнее героя, вполне знакома и по "Рудину", и по "Асе", и по моим любимым "Вешним водам".
Мы привыкли называть "тургеневской девушкой" что-то милое, невинное и нежное, а они, девушки-то тургеневские, сильные духом, смелые и отчаянные, вспомнить хотя бы Елену Стахову, и любого мужика за пояс заткнут.
Бедная милая Вера! Бедный неназванный герой! Впрочем, его не так уж и жаль, упустил он свое счастье в молодости, а теперь уж поздно, поздно... И старая эта вина без вины тянется за ним всю жизнь и губит в конце концов и Веру, и его собственную жизнь...

Нет, мне не понравилось, я не поняла это произведение.  Все таки Тургенев это про любовь. Я помню "Асю" и "первую любовь" ( помню что в школе еще читала и понравилось, а по содержанию уж забыла. Перечитать? А если разонравится? )
Тут у нас влюбленное привидение ̶с̶ ̶м̶о̶т̶о̶р̶о̶м̶, летать зовет. И ведь согласился с малознакомым привидением лететь! Может это в 19 веке норма была? И ладно бы чего интересного увидели , так нет. как то скучно-пресно. Он ее спрашивает ты кто?ты что? почему меня вдруг любишь?но молчит хомяк. И нет объяснений. Я конечно не критик, но слабо это.
Ночь там почему то великая? Потому что Цезарь вылезает? Сумбур какой то.
может я не постигла великого замысла? и такое может быть.

Все мы плюс -минус имеем впечатление о творчестве Иван Сергеевича, о тургеневских девушках

Но повесть «Клара Милич» - это совсем другой Тургенев

Повествование полно мистики, таинственности, а местами юмора: 

Было интересно прочитать и познакомиться совсем с другим Тургеневым 

Да это не повесть – это какая-то история болезни! Любители труъ мистики, вы, скорее всего, будете слегка (совсем) разочарованы: под соусом ночных сообщений с духами и дьявольских черных волос в холодных руках умирающего И. С., уж не знаю, неожиданно ли для себя, предлагает читателю самое обыденное, до ужаса простое и страшное в своей будничности описание постепенного схождения с ума бедненького и невинненького птенчика Яшеньки Аратова, племянника дражайшей тети Платоши, милой старушки в глупом чепце с бантом. Она для нашего Яшененочка – и «неизменный товарищ и друг», и по сути – единственная женщина, с которой за свои 25 лет более-менее тесно общался глав. герой. Ну и вообще – это же мировая тетя! Такую бы тетю отцу Дяди Федора – и он точно никогда бы не женился.

Ладно, к черту тетю. Есть и получше герои. Вот сам Яша, например. Прелестный парень, полный деструктив. Ну посудите:

Так, а на что он рассчитывал? Он на что-нибудь вообще рассчитывал? Играть с теткой в козыри и заниматься «живописью для фотографии» (что это вообще такое)?

Эх, Яша, Яша, я вот тут над тобой посмеиваюсь, но какая же жиза. Так, к черту меня.

Так вот, в один прекрасный день некто Купфер (что мы знаем о Купфере? в общем-то ничего), единственный друг гг (пожалуй, приятель), а в данном случае – проводник-искуситель, повел Яшеньку на литературный вечер. Там Яша увидел одну девушку, точнее, она его увидела, в буквальном смысле, и заверте...

Тот, кто искал здесь любовь, не нашел и возмущается, – в корне не прав. Любви в этой повести столько же, сколько и мистики, – совсем нет. Аратов сам, специально или невольно, внушает себе, что любил эту несчастную Клару с каменным лбом и чорным глазами – живую, что любит ее сейчас – мертвую, и что она его тоже когда-то любила, а потом вдруг совершила роскомнадзор – из-за него!! Он ведь правда думает, что именно он, он один – всему виновник, и вот этими своими действиями и мыслями (от поездки в Казань, после которой «все разрешится» до странного и пугающего умозаключения, что «она за него положила душу») пытается искупить вину, и вину, может быть, мнимую, – мы же не знаем, чего на самом деле хотела Клара от Аратова (что за Клара – Катя Миловидова, откуда у нее «светлые большие слезы»? – хз, как говорится, одни противоречия, не верим никому), и все, что у нас есть – это домыслы и догадки, основанные на чужих чьих-то словах: газеты, матери, сестры, Купфера. Вообще, эта их встреча – сплошное какое-то недоразумение, форменная глупость, нелепость, когда никто ничего не понял, да и, что хуже всего, не попытался понять.

Безусловно, чем-то Клара запала Яшеньке в душу (скорее всего тем, что обратила на него внимание. На него! сама!), он об ней все думал, думал, и причем думал в основном в негативном таком ключе. Любовь? Не смешите, какая тут любовь, нет любви. И в тексте об этом черным по белому написано. Читаем:

А потом вдруг:

Это не любовь, а род помешательства, одержимости, и странно вообще рассматривать эту историю в плоскости «обыденной» любви. Позволю себе (быть может, неосторожно) сравнить милейшего Аратова с милейшим же Базаровым (и еще вернусь к этому сравнению потом): что если Яша все-таки сначала пытается «отрицать» свою (взаправдашнюю) любовь к Кларе, как некогда Базаров пытался отрицать любовь к Анне Сергеевне? А потом наконец понимает, что действительно любит ее (но поздняк уже метаться, и на этой почве и едет крыша)? Нет, тут скорее – новость и необычность впечатления в повседневной скудности и скучности жизни. То есть, впечатления два, и если с первым (с литературным вечером) он кое-как справился и почти благополучно его забыл (да, почти), то второе (рскмндзр) – весьма и весьма его задело и довело черт знает до чего. В сущности, все это – бред нездорового воображения, «мозговая игра» – не более, а откуда сей недуг берет начало – бог весть, но не с литературного вечера уж точно, скорее всего – от самой Яшенькиной натуры (и может быть, от отцовских «порошочков»), и там – уже потемки. И вот псевдолюбовь медленно, но верно, переходит в несомненную (и почти что осязаемую) смерть.

Любовь и смерть. Как бы ни хотел Тургенев получить из этого историю «в духе По», но под конец своей жизни (что, может быть, и не мудрено) написал именно-таки о ней. Не о любви. Не смерть ли сама приходит к Аратову в образе Клары в жутких розочках, стыдливо – до поры – глядя куда-то в сторону? Вот опять Базаров: сцены смерти героев вполне можно сопоставить, и если Евгений отчаянно сопротивляется и опять пытается «отрицать», то Яшенька почти что сам, добровольно, отдается в цепкие объятья инфернальной Кати, спокойно принимает все это, как должное (чуть ли не приветствует), и, почитай, вполне счастлив вдруг умереть. «Мир духов» – только предлог, даже провокация (как с черной прядью волос: указывая на этот вроде бы мистический факт, Тургенев сразу же подсказывает возможные объяснения сего и низводит необычное до случайного, до чьей-то оплошности или забывчивости. Что остается, как не согласиться?), и этот возглас из сна: «А! ты думал, это все комедией кончится? Нет, это трагедия! трагедия!», – это именно что обращение к читателю, который от мистических рассказов (глубже – от жизни) ждет развлечения, а тут вон оно как. Любви нет, а смерть – есть, и последние слова Аратова, что мол «любовь сильнее смерти» и «смерть, где жало твое?», звучат бледно, глупо и неправдоподобно. Вообще, эта штука довольно сложная, многомерная, и может быть, лучшая у Тургенева.

Люблю я Ивана Сергеевича за его особенную тягучую и изящную манеру повествования, которая нет-нет да и уведет в приятную полудрему, какая бывает жаркими летними днями после сытного обеда. И сам тургеневский мир с дворянскими усадьбами, с запахом старины, с вечерними садами и бурными чувствами таит в себе что-то летнее: страстное и одновременно меланхоличное - распаленное жарой.
А "Фауст", совсем небольшой рассказ в письмах, еще и хорошо сдобрен мистикой, кошмарными видениями, призраками прошлого, таинственными знаками и портретами, да и как могло быть по-другому с таким-то названием! Впрочем, мистика здесь играет не первостепенную роль, а скорее обостряет сюжетную линию и помогает понять чувства героини.
Ну да бог с ними, и с мистикой, и с летними садами, вот что более всего меня заинтересовало и поразило, так это образ Веры. Этой загадочной женщины, не прочитавшей за двадцать восемь лет ни одного стиха, ни одной художественной книги.
Ну а что здесь такого, спросите вы. В общем, это верно. Сейчас, в наш медийный век, когда пресловутый литературоцентризм погиб на собственных поминках, не так уж сложно встретить человека, который за двадцать-тридцать лет не прочитал ни одного мало-мальски серьезного классического произведения или стихотворения и вообще читать не любитель, так как все эти стишки романы, все эти онегины и фаусты его совсем не волнуют. Другое дело - XIX век с его отношением к слову и книге практически как к святыне, к кладезю знаний и опыта. Где черпали сидящие в своих усадебных гнездах дворяне (и особенно дворянки) впечатления и волнения жизни? Да-да, именно там. И как можно было представить образованную умную молодую женщину, не прочитавшую за всю жизнь ни одного романа? И вот Вера. То ли загадочная, тонкая душа, таящая в себе много секретов и глубин, то ли обычная духовно малоразвитая молодая женщина, которая благодаря властной воле своей матери лишилась одного из главных источников воображения... Кто знает. Во всяком случае, я до сих пор не могу дать точного определения на этот счет. Но до чего интересны эти взаимоотношения: человека и книги, живой души и печатного слова. В этом рассказе они предстают в новом свете: палач и жертва. В общем, Тургенев ставит довольно серьезную проблему. Что такое книга? Как эта воздействует на человека, на его жизнь и на всю его природу? Да, мне кажется, что главный героем этого рассказа является не Вера и не сам автор писем, а книга. И не только "Фауст", в частности, а художественная книга вообще. И оказывается, что это страшное оружие! Чей-то вымышленный мир, чей-то полет фантазии может разворотить душу, перечеркнуть весь прошлый жизненный опыт, заставить испытать самые сильные чувства. Кстати, интересно, что и "Фауст", и "Евгений Онегин", и Шиллер, которого хотел прочитать Вере герой (прочитал ли?) - все это поэтические произведения, которые, по мысли автора, стреляют еще прицельней и еще беспощаднее, чем проза. Полюбила бы Вера главного героя, если бы не "Фауст"? Вряд ли. Книга же и убила ее, ударив одновременно и в сердце, и в сознание. Видимо, и для художественного должен быть "иммунитет"...

Так что не читайте, дети, книг, если хотите остаться в здравом уме и с нетронутым страстями сердцем...
Хотя что это я, конечно читайте!
Только осторожно.

Давно собиралась прочесть повесть «Фауст» Ивана Сергеевича Тургенева. Провидение преподнесло мне книгу на полке в университетской столовой. Кто бы мог подумать, что я ещё и найду в ней великолепный образец для коллекции #ненавистьклитературе? В сущности, можно было так и назвать эту вещь:
«Фауст, или о вреде художественного чтения».

Немолодой помещик спустя девять лет возвращается в родовое гнездо. Он желает забытья и благотворного одиночества. Находит в доме несколько старых книг, в числе которых гетевский «Фауст». В студенческие годы он упивался этой поэмой, знал наизусть всю первую часть.
Вскоре непрошеный сосед нарушает его уединение. Оказывается, тот ещё и женат на любви его молодости. Придется пойти посмотреть.

Сударыню зовут Вера. Воспитанная в чрезвычайной строгости матерью, она совершенно не изменилась за все эти годы. Она очень наблюдательна и умна, но не прочитала за свою жизнь ни одной художественной книги. Мама запрещала читать, что называется, вымыслы. Собиралась уберечь дочь от разочарований, неизбежно постигающих всякого, кто рискует наполнить свою картину мира мечтами. Ведь при наложении таковой на «действительную» можно обнаружить весьма болезненные несоответствия.

Наш герой решает это исправить, открыв Вере космос литературных наслаждений. Он соблазняет женщину послушать «Фауста» и начинает чтения. Последствия — самые роковые.
Вера разволновалась и умерла. Вот так смешно, да.

“Entbehren sollst du, sollst entbehren”.
Отречься <от своих желаний> должен ты, отречься.

— Фауст Гёте выдает эти слова в ироническом ключе, на самом деле презирая их прямой смысл:

Я слишкомъ юнъ, чтобъ схоронить желанья.
Чѣмъ въ мірѣ могъ-бы я увлечься?
«Отречься долженъ ты! отречься!»
Вотъ пѣсня жизни! цѣлый вѣкъ
Она поётъ её, поётъ, —
Подъ эту пѣсню человѣкъ
Жизнь проживетъ и съ ней умрётъ!

Тургенев позволяет себе перевернуть убеждение Фауста. Он осуждает осуждение. И выносит распрямленную версию значения этих слов в эпиграф. Отречься. То есть, даже если хочется, нельзя давать книжку тому, кто к ней не готов.

Подобно злонамеренному Мефистофелю, наш герой открывает Вере, Фаусту-поневоле, знание, которого тот даже не просил. И это делает повесть ещё смешнее, наряду с совершенно фантастическим допущением героини, читающей всю жизнь что угодно, но только не отравленный томик художественных текстов.

Литературный критик Дмитрий Писарев писал: «Он взял исключительную личность, поставил ее в зависимость от другой исключительной личности, создал для нее исключительное положение и вывел крайние последствия из этих исключительных данных».
Я тоже всегда критиковала Тургенева в первую очередь именно за это: слишком грубый идейный схематизм. Из приличия, его все же следует прикрывать, чтобы читатель мог ощущать, будто сам разгадывает имеющийся замысел. У Тургенева же все до недоверия понятно и на виду. Типажи-крайности, исполняющие свой функционал.

За что можно любить Тургенева — это за красивый русский язык.

На проблему Фауста, как мне думается, писатель смотрит упрощенно. Для него этот персонаж — эгоист и мечтатель, замкнутый на рефлексии о себе, которому следовало бы отречься от своих желаний и подумать о всеобщем благе. В общем, Фаусту лучше было бы не быть Фаустом. Мы видели, как Тургенев уже перевернул речь Фауста. Что, если Тургенев перевернет и самого Фауста? Стремление к познанию, противопоставленное принципу отречения, поменяется с ним местами. Никаких книжек больше не будет, не будет и самого Тургенева. Не будет и логического завершения. Уж чай мой остыл, пора нажимать на отправку

Я решила прочесть эту книгу по совету того же достопочтенного Дмитрия Быкова, он говорил, что это одна из самых страшных и жутких книг, которую ему доводилось читать. И у кого? У Ивана Сергеевича? У того самого, кто написал трогательную «Асю» и «Первую любовь»? Меня это очень удивило и я пошла изучать эту книгу.
Для меня она оказалась загадочной, там действительно есть интрига, очень эмоциональный текст, страшно не было, но пару жутких моментов все же заставили ускорить ритм сердца. Ценность не в том, о чем повествуется в книге, а в том, как мастерски Тургенев смог это описать. Я получала огромное наслаждение, так как очень соскучилась по этому языку и манере повествования классиков русской литературы.