Полуночный прилив

Мы живем в недружелюбное время. Впрочем, все времена недружелюбные.

— Ты говорил сам с собой. Не надо так делать.
— Я сам себе это говорю.

— Так молчи. Всегда.
— И что в этом хорошего?
— Убедишь всех, что ты умнее их. Хуже того, что ты всё знаешь.

...о верности не говорят, честь приходится терпеть, а мужество нужно пережить. Это достоинства, Скованный, требуют тишины.

- Даже камни меняются. Ничто не остаётся неизменным...

Одних знаний не достаточно. Требуется ещё умение применять знания.

Связь между женщинами строится словами. Жесты, выражение лица – все помогает соткать гобелен, который, как ясно любой женщине, может быть порван только одним способом – злобным усилием. Дружба между женщинами знает лишь одного врага – злобу.
Поэтому чем больше слов, тем крепче ткань дружбы.

Какая ограниченность ума – поступать так, обладая почти сверхъестественным восприятием множественности перспектив, готовых проявиться в любом предмете! Она намертво застряла в этом капкане – колдовском заклятии по имени «скорбь», поклонении демонам самобичевания, чьи фигуры раз за разом возникали на гобелене – в разных сценах, но с привычным оскалом.

Приближался праздничный фестиваль, посвященный Страннику, бесконечно таинственному поставщику возможностей, зловещих обстоятельств и неудачных решений. Или чего-то подобного – Тегол никак не мог точно запомнить. Обители и множество их обитателей были выдуманы для того, чтобы на них всегда можно было свалить вину за что угодно, так он подозревал. Видимо, перекладывать ответственность – в крови у человека.

Сила в памяти. Сила в воспоминаниях – бог умирает, когда становится безымянным.

Верования складываются в официальную религию страны, но эти верования и эта религия на самом деле – всего лишь тонкая позолота на очень древних костях. Ни одна страна не уникальна и не исключительна. Очень опасно заявлять о собственной чистоте – по крови или по происхождению.

– Мы не рождаемся невинными, только неоцененными.
– И, возможно, неоценимыми.
– По крайней мере, несколько лет. Пока внешний мир не обрушится на внутренний – и начинается жестокая война.

Разделение между жизнью и смертью – постоянная борьба за место посреди всепоглощающего прогресса. Никто не может себе позволить проявлять сочувствие. И поэтому не ждет сочувствия от других.
Мы живем в недружелюбное время. Впрочем, все времена недружелюбные.

У нас есть мысли, выжженные солнцем, и есть мысли, поглощенные тьмой. Но мысли тени движутся скрытно, подбираясь к самому краю вражеских владений, чтобы увидеть то, что можно видеть.

Возможно, это правда безумия, когда разум только и может, что бесконечно составлять списки будничных забот и доказывать свою нормальность. Починить сети. Сплести канаты. Видишь? Я не потерял смысл жизни.

Старики и мертвецы первыми готовы прошептать слово месть. Старики и мертвецы стоят у одной стены, только мертвые стоят к ней лицом, а старики отвернулись. За этой стеной – забвение.

Свобода – всего лишь рваная сеть, наброшенная на кучку мелких обязательств. Сдерни эту сеть – и ничего не изменится. Мысль привязана к личности, личность к плоти, плоть к костям. По воле Странника мы решетки, и то, что трепещет внутри, знает только одну свободу – смерть.
Захватчики всегда полагают, что завоевали личность. На самом деле личность можно уничтожить только изнутри, и даже это – химера.