Полуночный прилив

Почему-то история не умеет учить. Сколько бы ваших империй и цивилизаций не вошло в её нескончаемые безупречные скрижали, каждая новая верит, что уж она-то будет жить вечно, что её-то не тронут правящие природой всех вещей неукротимые силы разложения. Я лишь расставляю сети. Тираны с императорами приходят и уходят, цивилизации достигают расцвета и гибнут, но рыбаки всегда будут забрасывать сети, крестьяне пахать землю, а пастухи пасти стада. Мы — те, с кого начинаются цивилизации, а когда очередной из них приходит конец, новая опять начинается с нас.

Представьте, что, проходя по улице, мы раздаем каждому встречному по тысяче монет, и так до тех пор, пока каждому не достанется его доля богатства. Решим ли мы таким образом проблемы этих людей? Я слышу, что вы отвечаете отрицательно — большинство внезапно разбогатевших станут вести себя расточительно или просто по-идиотски, и очень скоро они вновь окажутся у разбитого корыта. Мало того, если пытаться увеличить благосостояние подобным образом, деньги попросту потеряют ценность, и все обожаемое нами общественное устройство, лишившись столь полезного инструмента, неминуемо рухнет.

— Ага, но без короля, генерала или другого вождя памятника не построить.
— Просто вы, смертные, знаете только две крайности — либо подчиняться, либо управлять. И ничего более.
— Погоди-ка. Я видел в деле консорциумы и кооперативы. Это же кошмар.
— Да-да, именно в них берут начало такие ваши достоинства, как жадность, зависть, двуличие и так далее. Потому что каждый стремится навязать свою собственную иерархию правителей и управляемых.
— Где же выход?
— Прости, не в тебе. И не в вашем роде в целом. Только не считайте себя виноватыми. Выхода пока еще никто не находил. Но кто знает, что произойдет в будущем.
— Тебе легко говорить.
— Вообще-то не очень. На протяжении многих поколений я наблюдаю одно и то же. Проще говоря, творится полный и бесповоротный бардак.
— Какой-же ты после этого бог? Ведь ты бог, не так ли?
— Не делай поспешных выводов. Ни о чём. Никогда. Сохраняй остроту ума, друг мой, и ничего не принимай на веру. При этом не пугайся сложности.

Существуют и другие способы понять, кто чего стоит. Вы оба воскликнете в ответ: если у труда теперь нет цены, то о какой стоимости идет речь? На что я лишь усмехнусь и покачаю головой. Сам труд и его продукты станут предметом обмена! Но постой же, перебьете вы меня, выходит, ценность каким-то образом снова пробралась назад? Ведь делать, к примеру, кирпичи — это не то же самое, что писать портреты. Предметам труда неявным образом приписывается внутренняя ценность, исходя из нашей потребности в сравнении... но разве я сам не подвергал сомнению потребность в столь сложных системах для определения этой самой ценности?

— ...и это предположение есть краеугольный камень летерийского общества, а то и всех обществ на свете. Я говорю об идее неравенства, друзья мои. Поскольку из этой идеи вытекает представление о ценности отдельного человека, выраженной в денежном или в других измерениях, коим нет числа. Попросту говоря, в каждом из нас живет не подвергаемое сомнениям чувство, что нищие и голодные заслужили именно такую судьбу. Иными словами, бедные будут всегда. Сия банальность даёт основу для непрерывного сравнения людей между собой, когда путем наблюдения мы устанавливаем отнюдь не то, что есть общего между нами, но именно то, что нас различает.