Самая страшная книга 2024

Игорь и сам хотел заорать, но страх - лютый, оглушающий - закупорил глотку. Обратил крик в тошноту. И недаром.

Карась не полз, как решил было Игорь, - его волокло по полу нечто, словно явившееся прямиком из наркоманского бреда. Ни один знакомый Игорю образ не годился для описания увиденного. Оно было здоровенным, как медведь, и будто слепленным из комковатой линялой шерсти, серой и черным, как колтуны пыли, что копятся под кроватью неряха. Не зверь и не человека. Нечто.

Горбясь над жертвой, оно тащило ее в зал, сграбастав кривой лапой, гибкое и бесконечное, как гигантская, в проплешинах, гусеница, полная трупных соков. Карась почти комично сучил руками. Его ладони скрипуче и скользко шлепали по полу. Рот открывался и закрывался. По шее стекала кровь. Смердело псиной.

Но у пленителен, похоже, были другие планы. Связав Лукерью с Матвеем, их закинули на плечи, точно баранов, и потащили в лес. Вскоре впереди показалась бедная, полумертвая деревня без тына. Первый же двор встретил их россыпью костров и новым зрелищем, от которого Лукерья захотелось рыдать.

Вот груда взрослых мертвецов у забора и тетка, что оттащив одного, и так и сяк примеривается к нему с топором. Вот кучка свежих, еще красноватых костей, на которой лежит полу ободранная, явно детская кисть. Вот чугунки, полные чьей-то рубленой плоти, кусок плоской мужицкой груди...

А вон и пока живые: молоденький парень и баба, что жмется к нему и воет от ужаса. Связанные по рукам и ногам, они лежат у самого большого котла, пока три тетки и мужик точат ножи, глухие к их слезным мольбам.

Вж-жик. Вж-жик -вж-жик.

- Пожалуйста... Ради Христа!..

Вж-ж-жик.

Мужик подходит первым. Склоняется, поднимает пленную за волосы, его лезвие ловит отблеск огня...

- Да не я это Бланку обидел!.. - простонал Ярош, уже не задумываясь о том, насколько жалким звучит его голос. - Не я. Не губите!

Зря он это, конечно, никогда не помогало. Может, если бы чужой священник из соседней деревни пришел, Ярош еще на что-то надеялся бы, но тот малохольный оттого и жив до сих пор был, что обладал невероятным чутьем на беды и не являлся, когда не стоило. А такая свадебка точно не по нраву его богу. Не привечали такого самоуправства и родные боги Яроша и его соседей. До только есть поверье: коли утонувшую девку отдать замуж, то она спокойно уйдет. Не обратится нежитью, не станет приходить к родным ночами, не станет пить людскую кровь.

Всем в деревне было известно, что как только мавки начинаются невеститься да на деревья лезть или в поле бегать, так и парни на охоту пойдут. Ну и молодые девки, кто посмелее, тоже в поле убегали в одном исподнем. Мавки соперниц никогда не трогали, а парням какое горе - разве что живую теплую девку обнимать не страшно. А понравится, так и сватов заслать недолго. И всем хорошо, и холодным мавкам, и теплым деревенским. Коли же кто понесет после русальих недель, то тут каждому свое. Кто и женит на себе парня, особливо если отец окажется у девки посуровее: сначала ее выдерет, потом жениха, а к Покрову и за свадебной можно погулять. А кто и избавится от приплода, уйдет в холодную воду к мавкам. Те или дитя заберут, или же обоих, коли сестрицей им девка приглянется.

Жениться Ярош не собирался ни на этот Покров, ни на следующий. Парень он был видный, да и мать давно невестку требовала, только у Яроша и своя голова на плечах имелась не только чтоб кудри носить да щи хлебать. Жену ведь заведешь, так сразу беды посыплются. Мать сейчас вон как просит жениться хоть на косой Катьке или на Милославе, которая до того тоща, что, поди, и пары деток не выносит. Но это пока. А стоит жениться, и начинает пилить и молодуху, и его за компанию. Ярош этого на старших братьях насмотрелся, с него хватило. А потом дети пойдут. Маленькие визжащие комочки. Этого он тоже насмотрелся у братьев. Да и подрастут лягушата, что толку? Все одно работать придется не с утра и до ночи, а с утра и до утра. Так и жизнь вся пролетит, и до сорока если дотянет, будет точь-в-точь как его старик-отец. Злобный и мечтающий найти хоть какое-то место, где можно передохнуть от жены и ее нытье.

— Ничего, Чернобог… — прошептала Шишига, открыв глаза в Логове. Поправила охранный веник полыни, лежавший на замусоренном подоконнике. Пронзила ненавидящим взглядом желтушную мглу — предвестницу ночи. — Еще повоюем!

Спасибо тятьке-охотнику, мир его костям, за то, что научил обращаться с оружием еще в зеленом отрочестве. Спасибо и мамке-лекарке, земля ей пухом, за то, что когда-то спасала людей в больницах, — благодаря ей теперь умеет ставить уколы. Спасибо всем бабкам-дедкам, давно ушедшим во тьму, — тем, кто привил ей любовь к чтению сказок и легенд, из которых она почерпнула знания о защите от нечисти.

Благодаря им она выживет. Они с Найденкой выживут.

Снова глядя в окно, Шишига закусила обветренную губу. Воспоминания вновь поднялись из темных глубин памяти, возрождая День Тенет, когда с неба опустилась первая черная паутинка. А за ней еще одна. И еще…

Это потом асфальт раскололся, выпуская в стерильный, оцифрованный мир чуждую и голодную хтонь, а Тенета начали сплетаться, виться и настигать.

Позднее они настигли и ее, Шишигу. И до чего сладко, до чего приятно шептал в голове новый, сказочный бог! Обещал силу и веселье, мед-пиво по устам и пляски на костях врагов! Он обещал злато-серебро, пир на весь мир, все и навсегда, и, конечно, были те, кто прогнулся под него сразу. Кто-то — очумевший от страха, кто-то — всю жизнь алчущий вседозволенности.

А кое-кто отказался.

И тогда веселый и злой бог стал наказывать.

Психолог бы не понял. А может быть, и понял бы - но по-своему. В любом случае он бы мне не помог. А уж если бы он узнал о людях...

Нет, конечно, я не ел людей. Я думал об этом, но не ел. Не ел. Мое воображение описывало мне сладость филейной части, сочность грудинки, упругость хрящей... Я мысленно раздевал каждого встречного - мужчин и женщин, детей и стариков - и так же мысленно говорил из них блюда. Я понимал, что меня привлекает не сама человечина - а лишь то, что это было огромное, практически неограниченное количество мяса в прямом доступе. Свежего мяса. Всегда - свежего.

Мясо было везде - на улицах, во дворах, за тонкой стенкой квартиры, оно жило, дышало, питалось, чтобы сохранить себя свежим как можно дольше. Но, само собой, оно и портило себя. Случайно встреченные курильщики вызывали у меня всплеск отвращения - может быть, они думали, что от сигарет их мясо приобретет какой-то легкий привкус закопченности, аромат костра? О нет, от табака мышечные волокна - которые и являются сутью мяса - становятся горькими, отдают хинином, от них во рту привкус прогорклого масла и старого дешевого черного перца, можно съесть лишь кусочек, запивая чем-то, перебивающим вкус, - и я перебивал его горячим крепким чаем, горечь за горечь, отрезал маленький кусочек, глотал, не жуя, чтобы не успеть распробовать этот отвратительный вкус, чтобы просто набить желудок, и запивал, и снова отрезал, глотал - и запивал, я выпил четыре чашки на это жалкое предплечье, да я ел человека, ел, ел, ел!