Это бета-версия LiveLib. Сейчас доступна часть функций, остальные из основной версии будут добавляться постепенно.
Андрей Бородин, Александр Лебедев, Михаил Крыжановский, Оксана Заугольная, Марина Екатериничева, Виктория Радионова, Марк Полещук, Иван Русских, Елена Масляницкая, Рената Каман, Руслан Лютенко, Роман Цай, Наталья Солнечная
2
(1)
Алексей Жарков, Илья Пивоваров, Константин Головатый, Алексей Искров, Руслан Лютенко, Максим Тихомиров, Николай Скуратов, Владислав Кукреш, Энди Щавель
3
(1)Это бета-версия LiveLib. Сейчас доступна часть функций, остальные из основной версии будут добавляться постепенно.
Андрей Бородин, Александр Лебедев, Михаил Крыжановский, Оксана Заугольная, Марина Екатериничева, Виктория Радионова, Марк Полещук, Иван Русских, Елена Масляницкая, Рената Каман, Руслан Лютенко, Роман Цай, Наталья Солнечная
2
(1)Алексей Жарков, Илья Пивоваров, Константин Головатый, Алексей Искров, Руслан Лютенко, Максим Тихомиров, Николай Скуратов, Владислав Кукреш, Энди Щавель
3
(1)
Дмитрий Лазарев, Александр Матюхин, Дмитрий Тихонов, Максим Кабир, Всеволод Болдырев, Елена Щетинина, Павел Давыденко, Оксана Заугольная, Дмитрий Лопухов, Алексей Искров, Лин Яровой, Владимир Сулимов, И. С. Хромова, Герман Шендеров Дмитрий Карманов, Михаил Парфёнов, Сергей Возный, Дмитрий Карманов, Герман Шендеров, Сергей Транник, Яна Демидович
Дмитрий Лазарев, Александр Матюхин, Дмитрий Тихонов, Максим Кабир, Всеволод Болдырев, Елена Щетинина, Павел Давыденко, Оксана Заугольная, Дмитрий Лопухов, Алексей Искров, Лин Яровой, Владимир Сулимов, И. С. Хромова, Герман Шендеров Дмитрий Карманов, Михаил Парфёнов, Сергей Возный, Дмитрий Карманов, Герман Шендеров, Сергей Транник, Яна Демидович
© Авторы, текст, 2023
© Парфенов М. С., составление, 2023
© Валерий Петелин, обложка, 2023
© ООО «Издательство АСТ», 2023
Серийное оформление: Юлия Межова
Иллюстрация на обложке: Валерий Петелин
Формально составителем этой антологии указан Парфенов М. С. – на деле же он и другие люди, включая редактора «Астрель СПб» Ирину Епифанову и Координатора отбора Ирину Парфенову, лишь организуют сам процесс, помогая настоящим составителям – из народа.
Каждый год собирается группа добровольцев, которые читают сотни присланных в ССК историй и голосуют за те, которые им понравились. Каждый наш ежегодник собран по итогам таких голосований.
Так что настоящими составителями (так называемой таргет-группой) этой антологии являются:
Алексей Питикин (Москва)
Анастасия Жаркова (Ухта, Республика Коми)
Антон Каштанов (Санкт-Петербург)
Валентин Марудов (Москва)
Валентина Баринова (Тверь)
Валерия Иванцева (Иваново)
Василиса Чайникова (Челябинск)
Вероника Рязанова (Красково, Люберцы)
Виктор Гофман (Караганда, Республика Казахстан)
Виталий Бусловских (Новосибирск)
Владислав Ерафонов (Набережные Челны, Республика Татарстан)
Денис Козлов (Рязань)
Диана Шарапова (Нягань, ХМАО-Югра)
Евгений Гайбарян (Москва)
Евгения Климова (Иваново)
Егор Артемов (Горловка, Донецкая Народная Республика)
Илья Окунев (Щелково)
Илья Старовойтов (Курган)
Ирина Рудакова (Нижний Новгород)
Ирина Топунова (Москва, Подольск)
Лариса Крючкова (Москва)
Любовь Болюкина (Краснокамск)
Любовь Буданова (Москва)
Людмила Кшевинская (Москва)
Маргарита Семенова (Барнаул)
Михаил Погребной (Краснодар)
Николай Едомин (Николаев, Украина)
Николай Чекмарев (п. Хвойная)
Ольга Гурьянова (Казань, Республика Татарстан)
Ольга Кирьянова (Санкт-Петербург)
Сергей Филиппов (Тюмень)
Татьяна Хаданович (Минск, Белоруссия)
Ульяна Рущенко (Ейск)
Филипп Герасименко (Невинномысск)
Юлия Балабанова (Санкт-Петербург)
Спасибо им за труды!
А еще каждый год таргет-группа обновляется. Кто-то выбывает, кто-то, наоборот, приходит «на новенького». Каждый год мы экспериментируем, совершенствуя нашу систему отбора для того, чтобы подарить вам очередную «самую страшную» книгу.
Мы называем наши издания так не потому, что считаем их действительно САМЫМИ страшными из всех. Мы называем их так потому, что ЛЮБОЙ читатель найдет здесь что-то, что ему понравится. Такую историю или истории, которые напугают персонально его.
Персонально ТЕБЯ.
…Их всегда было трое. Петух, собака и свинья. С криком петуха приходит темнота. Собачий лай прогоняет чужих. А свинья…
Свинья ест.
…Василий закричал, попятился и выскочил из квартиры, на автомате захлопнул за собой дверь. Прислонился к стене, согнулся, тяжело дыша и всхлипывая.
Пришло ледяное осознание реальности происходящего, до этого все воспринималось как сквозь мутное стекло.
В ушах еще звучали чавканье и треск костей.
Свет на лестничной клетке погас.
Паника сдавила грудь.
Василий вскрикнул и махнул рукой, будя лампу. Она вспыхнула ровным холодным светом.
Пока свет горел. Но скоро перестанет.
Драгоценные секунды убегали – не отмотать назад, жизнь – не футаж на монтажном столе.
Василий распрямился, поморщился от боли в спине (об стену он приложился хорошенько), вытер лицо краем футболки и…
…повесил трубку. Толик забил мозги, он горел от нетерпения, как ребенок, приплясывающий в ожидании подарка на день рождения. Это начинало раздражать.
Василий посидел на кухне, листая ленту новостей, дождался визга чайника, залил кофе и вернулся в комнату.
На разобранной кровати, опираясь на подушку, сидел плюшевый розовый медвежонок с красным бантом, Василий подмигнул ему, поднял, локтем выключил свет и сел за компьютер. Поставил чашку на стол, медведя посадил на колени.
Сияние двух мониторов пленкой легло на лицо. Василий надел наушники, отхлебнул кофе, погладил медведя по голове.
На первом мониторе было открыто монтажное окно Premiere. Василий стал водить ползунком по ленте таймлайна снова и снова, ища место, подходящее для обрезки и вставки перехода. Мельком посмотрел на второй экран, где на паузе застыл черновой монтаж. Коричневая гэдээровская стенка с книгами и хрусталем смазана, изображение зернистое, покрытое артефактами. Это он вырежет.
Толик, конечно, постарался. Оцифровкой и реставрацией материала занимался он. Чудо, что кассеты сохранились, не размагнитились, не стали просто бесполезным куском пластика.
У Дианы Романовны была очень крутая VHS-камера, хотя тогда любая камера показалась бы им чудом. Она стала последним подарком от ухажера, крайне обеспеченного мужчины, который не любил говорить о своей работе, а если все же приходилось, путался в деталях.
Он знал о любви Дианы Романовны к кино. И мог бы стать ее супругом, если бы не погиб под колесами автомобиля.
Ей было за сорок, ближе к пятидесяти, муж умер рано, сын уехал искать счастья в столице, а последняя вспышка надежды на тихое счастье растворилась в свете фар.
Как и многие взрослые, совершенно не понимая, что происходит вокруг, оглушенная временем – фрагмент старого мира, который ветер уже нес в новые, пугающие земли, – Диана Романовна просто по инерции продолжала заниматься тем, что лучше всего у нее получалось: преподавала в школе.
Возможно, Васька и Толик никогда не подружились бы с ней по-настоящему, если бы не видеосалон.
Тогда они уже отживали свое, магнитофоны стали доступнее. Впрочем, еще не настолько, чтобы стоять в каждом доме. Поэтому в темном подвальном помещении, где воняло сыростью и тальком, народу хватало. С экрана лилось кино, и постепенно не оставалось ничего, кроме него. Оно затягивало Ваську и Тольку в другие места, к другим людям. Там в небеса уходили небоскребы, словно вавилонские башни, там все были героями, никакой неопределенности, только твердое будущее и понятная цель, которую к финальным титрам красивые люди с экрана обязательно достигнут.
Друзья заметили учительницу на заднем ряду. Она уставилась в экран, приоткрыла рот и в этом мгновении преобразилась. Годы спали с нее, она стала на десяток лет моложе, чем женщина, что стояла днем у доски.
Почувствовав взгляд, Диана Романовна улыбнулась ребятам и помахала рукой.
После сеанса они втроем обсуждали фильм по дороге домой. И разницы лет между ними не было, они говорили на одном уровне, восхищенные, восторженные, спасенные от серости и пыли времени.
Разумеется, они подружились по-настоящему.
Примерно через год Диана Романовна подозвала друзей после урока и сказала, что ждет их вечером в гости.
Она жила в маленькой квартире с длинной гэдээровской стенкой. Диана Романовна открыла скрипнувшие дверцы и достала камеру. Друзья охнули в два голоса.
Диана Романовна показала им самое дорогое, что у нее было, и рассказала о своей мечте.
Она хотела снять кино. И просила их помочь.
– Хотите стать звездами экрана? – улыбалась она.
Толик с Васькой, конечно же, хотели.
Василий уловил момент. Удалил ненужный фрагмент, вставил затемнение, закрыл глаза, прижал медвежонка к груди…
…Два мальчика, один худой и черноволосый, другой рыжий и полный, Васька и Толька, сидят на диване.
Полный всхлипывает и прикрывает лицо руками, но если остановить видео и посмотреть внимательно, то можно заметить, что мальчик улыбается, сдерживает смех.
Худой хлопает друга по плечу и нарочито бодро говорит:
– Ну, ты чего нюни развесил?!
– Задолбали они. Все! Вот почему я у тебя торчу? Эти проходу не дают, бабушка говорит, молиться надо, но бог не слышит. Не хочет он меня слышать!
Василий подумал, что они все-таки очень старались играть, хотя, разумеется, никаких театральных кружков не посещали. Искусственность чувствовалась во всем, но для безбюджетного дилетантского фильма вышло недурно, в их профанстве даже был своеобразный шарм. Как и в цифровых шумах, дрожании камеры, неумело взятых ракурсах. Музейная витрина, внутри которой навечно застыли дети, не подозревающие, какой окажется их долгая деформация во взрослых.
– Тогда зачем он нам? Мы придумаем своих богов.
– Каких?
– А каких хочешь!
…Толик ждал у редакции канала, сидел на багажнике машины.
– Ну, как рабочий денек?
– Если бы не твоя рожа, прекрасно бы завершился.
– Давай в бар, я по пивасу, ты по квасу.
– Ты на машине.
– Так ты же по квасу! Не гондонься, авось, не забыл, как баранку крутить. Новости хорошие. Я нашел!
– Что именно? Если бабу, не поверю, прости.
– Кассеты.
Василий нахмурился, и Толик хлопнул его по плечу. На веснушчатом лице засияла такая широкая улыбка, что, казалось, харя вот-вот треснет.
– Кино! Что мы с Дианой Романовной снимали.
– Где? Я думал…
– Ну, допустим, не я нашел, а меня. Но это детали! – Толик вздохнул. – Сынок приезжал, квартиру продает, и они все время там, в комнате, приныканные лежали. Кассеты подписаны, типа, «Васька Долгов и Толька Репин – сцена третья», он и вспомнил, как мамка рассказывала, что учеников снимает. Нашел меня во «ВКонтакте», написал, мы созвонились. Предложил забрать, чтобы не выкидывать. А там все, что мы отсняли. И-и-и-и-и… вроде живое!
– После стольких лет? В пустой квартире? Разве пленка не размагничивается?
– Без перемотки – да, размагничивается. Но тут… Приколись, изображение мало того что живое, так еще и не совсем жопное. Херовое, но смотрибельное. Чудеса. Да похер. Блин, натурально привет из прошлого. Ты мелкий такой уродливый был. Впрочем, сейчас хуже.
Василий невольно улыбнулся, вспоминая съемки и как сияющая от радости Диана Романовна уговаривала их вылезти из речки.
– Оцифровать – не проблема, – сказал Толик.
– Ладно, я по квасу, ты по пивасу, – кивнул Василий.
Толик руководил фотоателье, где, помимо прочего, реставрировали старые кассетные записи.
Они оба, хоть и по-разному, связали жизни с запечатленными на пленке и в цифре мгновениями. В этом влияние Дианы Романовны сложно переоценить.
Василий пять лет отработал в «Останкино», и до сих пор ему иногда снились длинные запутанные коридоры, где никогда не умолкало эхо шагов и ругани. На шестом году случилась… проблема, и он вылетел оттуда. Вернулся в родное гнездо, где его навыкам нашлось место на региональном канале, настойчиво державшем оборону против перехода всего медиаконтента в Интернет. Получал много меньше, но, если приплюсовать фриланс, на жизнь вполне хватало.
– Ау! Земля вызывает майора Тома! – сказал Толик, крутя колесико магнитолы.
– Да… Да… Так о чем ты?
– Мудак ее сын. Вот о чем. Я прямо спросил, собирается он хоть разок к ней на кладбище съездить, а он заменжевался. «Да, да, – говорит, – конечно». А я же вижу, брешет. Слушай, я сказал: так и так, мы с другом скинулись, памятник новый поставили, плитку у могилы выложили, а он: «Спасибо». И все. Спасибо. Мудак.
– Думал, он деньги за памятник отдаст?
– Пусть лучше в трубочку свернет и себе в сраку засунет. Уже дед, о вечном думать пора, а он не может к матери на могилу съездить. Мудло. Квартирку продает, внучкам надо на угол в Москве денюшку собрать. А на мать похер до сих пор. Если бы не он, Диана Романовна, может…
– Толь, нет, не может. Ты ее «сценарий» помнишь? Это же… Ну стремно, если честно. Мы детьми были, ничего не понимали, а она… болела.
– Но с нами-то находила отдушину! Она нас любила! Слушай, давай не будем о плохом. У меня идея…
– Мне она не понравится?
– Предстоит работа.
– Не понравится.
– Смонтируем фильм. Я не все отсмотрел, но там, походу, материал полностью. Это было бы… правильно. Вырежешь лишнее, пошаманишь там и… Зальем в Сеть, например! Слушай, сейчас это модно! Многие вспоминают кооперативное кино, любительские поделки тех лет. Ностальгия в моде! Если хоть кто-то посмотрит, что она придумала, хоть пара человек, это будет правильно. Слушай, то, что кассеты сохранились так хорошо, – знак, что ли, не знаю. Это правильно.
– Угу, а мы станем звездами экрана, как она обещала.
– Мы уже вряд ли, глянь, какое брюхо я отрастил, а ты живой скелет. А вот те пацаны, которыми мы были… Почему нет? Или, если совсем все плохо получится, себе оставим. Как память. Но это ее мечта была, Вась. Снять настоящий фильм. И она сняла. Осталось смонтировать.
– Я понял.
– И что скажешь?
– Ты же не отстанешь, – сказал Василий, стараясь не подать виду, что идея пришлась ему по душе.
…Общий план реки. Солнце играет на воде блестками. Смена кадра. На берегу сидят ребята.
«Деревенскую» часть записали буквально одним днем, поехав в деревню, где выросла Диана Романовна. Родителям они так и сказали: фильм едем снимать. Мама Васьки рассмеялась и похлопала учительницу по плечу, а отец и мать Толика собрали им в дорогу небольшой пакетик. «Перекусите, киношники».
Приехали на место ранним утром на провонявшем бензином душном автобусе и сразу пошли к реке. Ребята прыгнули купаться, а Диана Романовна стояла у кромки воды, снимала их улыбающиеся рожи, не жалея пленки, только изредка покрикивала, что пора уже делать кино. Но, кажется, в тот момент она была счастлива не меньше, чем дети.
– Ну, вот и придумали! – говорит худой, водя отломанной веткой по песку.
– Да ну, глупости какие.
– Не глупости! Они ведь одни из главных на деревне! –Василий вздрогнул от того, как убедительно это прозвучало. – Если мы сильно-пресильно поверим, то они станут настоящими. Богами. Защитниками.
– Правда?
Смена кадра.Тут Василий вырезал запинку и то, как он, маленький, сверяется со сценарием, написанным от руки в толстой тетради, которую он прячет за спиной. Таких запинок и сверок хватало по всему хронометражу.
– Правда, – подтверждает худой мальчик. – Поверь. Это самое главное. Их всегда было трое. Петух, собака и свинья. С криком петуха приходит темнота. Собачий лай прогоняет чужих. А свинья…
…закончил под утро. Отсмотрел и результатом остался доволен.
Отпуск тек медленно, и Василия радовала возможность отвлекаться от мыслей, накатывающих в моменты безделья. Впервые за долгое время он занимался проектом, который ему искренне нравился.
Кино вышло коротким: двадцать минут. Но смотрелось занимательно, Василий ожидал, что будет намного хуже.
По-хорошему, проект готов. Осталось подправить звук и наложить музыку. Он уже пошарил по стокам и выбрал несколько композиций. Впрочем, большую часть времени отлично должны работать тишина и шорохи.
За чисткой аудио он хотел обратиться к знакомому звукачу, уже убедил Тольку хорошенько проставиться.
Еще фильму нужно придумать название. Диана Романовна этого так и не сделала.
…Москву к вечеру окутал туман. Среди белесого моря окна многоэтажек сияли потусторонним светом.
Василий приложился к бутылке и стал загнанным зверем ходить из комнаты в комнату.
На столе запрыгал телефон, выводя трели финской польки.
Василий подбежал, схватил мобильник. Звонили с работы. Наверняка просят выйти в выходные.
– Пошли вы…
Он раздраженно ткнул в красный круг и опять попытался дозвониться до Лены.
«Телефон не отвечает…»
Василий отбил жене сообщение.
«Так не делается!!! перезвони».
Подумал и добавил:
«Прости пожалуйста».
– С-с-с-сука… – прошипел он и упал на диван.
На подлокотнике лежал плюшевый мишка Вовки, розовый, с ярко-красным бантом. Цветовая гамма не для мальчика, но сын его обожал, не расставался. И пусть Лена собрала большую часть вещей, она обязательно вернется за игрушкой. Вовка не отстанет. Он без него очень плохо засыпал, кошмары снились, зато с игрушкой в обнимку дрых, не добудишься.
Надо уже с этим что-то делать. Взрослый ведь пацан!
Василий схватил медведя за шею, швырнул в стену, пнул игрушку и пошел на кухню.
Хлебал весь вечер и полночи, пока не заснул, уронив голову на стол.
Утром его разбудила настойчивая, повторяющаяся вновь и вновь финская полька.
Он нашарил телефон.
– Да… – Горло пересохло, в затылке раскатисто гремел набат.
– Василий Долгов? – спросил незнакомый мужской голос.
– Зависит от того, кто спрашивает. – Василий взял бутылку и влил в себя остатки водки.
– …Звоню по поводу вашей жены и сына…
…Проведать заболевшую Диану Романовну Васька пошел один.
Толька недавно получил хорошенький нагоняй от родителей за целый букет двоек, но больше за попытку соскрести одну лезвием, так что ближайшую неделю ему сулило выходить из квартиры лишь в школу.
Догорало бабье лето, последние теплые деньки собирались рассы́паться засохшими листьями.
Васька взлетел по лестнице, потянулся и зажал круглую черную кнопку. Зачирикали птицы.
Диана Романовна не открывала долго.
Дверь наконец скрипнула, и Васька поначалу не узнал женщину на пороге. Она стала тенью себя прошлой, побледнела, лицо осунулось, а под глазами появились огромные мешки. Она посмотрела на Ваську и тепло улыбнулась.
– Здравствуйте! – сказал он. – Как вы? Толька тоже хотел прийти, но…
– На пороге не стой, заходи.
Васька принялся расшнуровывать кроссовки.
– Мама тут вам собрала…
– Не нужно было…
Они вошли в комнату. На улице припекало, духота грозила родить дождь, но в квартире было холодно, Васька обнял себя за плечи, его взгляд скользнул по стенке, дивану, узорчатому ковру на полу и…
Он охнул, подбежал, упал на колени и не сдержал слез.
Рядом с диваном лежала разбитая камера. Васька аккуратно коснулся расколотой мечты и поднял глаза на Диану Романовну.
– Я… случайно уронила.
– Мне так жаль! Мне очень-очень жаль! Мы купим новую! Скинемся и…
– Скинетесь? – улыбнулась она.
– Да! Я знаю, что они дорогие, но купим попроще, не расстраивайтесь, и…
– Васёк-василек, я не расстраиваюсь. И ты не расстраивайся.
Васька кивнул:
– Фильм успели снять!
Диана Романовна села на диван, положила ладонь на голову Васьки и грустно сказала:
– Да, успели. Какой-то темный он у нас по сценарию, нет?
– Ужастик же!
– Да… Но в ужастиках герои обычно побеждают зло, а…
– Диана Романовна, – серьезно посмотрел на учительницу Васька, – ужастики для того, чтобы пугаться! И все.
– Знаешь, мне кажется, этот мир достаточно темный и без того… Нет просвета. И вот кого винить? Если это мы сами… вырезали из него все хорошее и упиваемся темнотой. Ножницами свет «чик-чик», и не замечаем больше. Кого винить в том, что, кроме темноты, ничего не остается?
Васька не знал, что ответить. Он не совсем понимал, о чем говорит Диана Романовна.
– В любом случае, – продолжила она, – кино пока не закончить. Я идеей загорелась, но ничегошеньки не продумала. Монтировать не на чем. Видак монтажный купить? Так я узнавала, там такие бабки… И не достать, даже если бы и были, если только из Москвы сына просить… Но денег нет, Васёк… Но посмотрим, придумаем что-нибудь. Если что, просто время хорошо провели. Вы там такие прикольные! А помнишь дядю Витю?! Ну, который колдуна играл? Как он над нами ухохатывался…
– Мы найдем… Я маму попрошу. У нее знакомый…
– Найдете, конечно. Хочешь забрать кассеты пока? Нет, правда. Пока ищем варианты…
– Нет. Пусть лучше у вас.
Ваське очень не нравилось выражение лица Дианы Романовны: она улыбалась, но будто по привычке. Словно натянула маску, за которой скрывалось другое лицо. Горькое, тоскливое, больное.
И он спросил напрямик:
– Случилось чего?
Диана Романовна помолчала, уголки губ опустились, в глазах блеснула влага, и Ваське сильно-сильно захотелось обнять ее, успокоить, сказать, что все будет хорошо. Он бы так и сделал, но она мгновенно встала, отвесила ему легкий подзатыльник и сказала:
– Сильно поругалась с сыном.
– Из-за чего?
– Ерунда… Я просто очень сильно боюсь остаться совсем одна. Я понимаю, у него своя жизнь, свои мысли, он далеко, но… Мне одиноко бывает.
– Так вы не одна. Я тут. И Толька. Мамке моей вы нравитесь, она вас в гости снова зовет! Ну, когда выздоровеете.
– Твоя правда. Не одна. Есть еще петух, собака и свинья.
Васька недоуменно улыбнулся, помолчал, а потом хрюкнул.
– Знаешь, как я их придумала? Я вам не рассказывала?
– Не-а.
На самом деле она говорила про это во время съемок летом, но Васька забыл, а признаться было стыдно.
– Ну, я в той деревне росла… Друзей не было, не могла поладить с другими ребятами, это сейчас там старики одни, а когда я росла, много молодых жило, и детей много, но я все равно ни с кем не дружила. И… тогда веру совсем-совсем не приветствовали, а все равно неверующего сложно было найти. Но мне всегда казалось это глупостью. Этот бог так далеко и ни на одну молитву не ответил. И я решила придумать своих, которые всегда рядом. И стала молиться животным. Глупость какая… Но бог далеко, а животные близко – такая логика. Мне просто нужны были друзья, сейчас понимаю. Но, веришь не веришь, иногда помогало. Кто главные на деревне? Петух, собака и свинья.
– А корова? Или лошадь?!
– В мой пантеон они не вошли, хотя вроде подумывала включить. – Диана Романовна пожала плечами. – Ерунда. Обидно, если моим единственным наследием станет сценарий глупого ужастика.
– Ничего он не глупый! И лучше еще напишете!
– Как скажешь, Васёк-василек. Ладно, пойдем, посмотрим, что там твоя мамка мне собрала… Забудем пока про фильм и просто…
Через неделю Диана Романовна вышла с больничного.
А зимой ее похоронили. Кино осталось незаконченным, повисло фрагментами в вечном «пока».
Хлестал ветер, гнал крупные хлопья снега, мороз хотел превратить слезы на щеках в ледышки, в острые осколки, как в той сказке про потерянного в королевстве льда мальчика.
Васька с Толькой прижимались друг к другу и смотрели, как гроб опускают в ровную яму.
Сзади стояли мама Васьки и родители Тольки. Перешептывались, но голоса заглушал ветер. Впереди дети и педагоги ежились от холода, прятали руки в карманы, а лица в воротники и шарфы.
Сын Дианы Романовны на похороны не приехал.
Васька обвел взглядом небольшую толпу и сфокусировался на яме. Скоро в мире не осталось ничего, кроме этого ровного прямоугольного провала, ведущего в темноту, из которой нет выхода, сколько оледеневших осколков ни урони из глаз, сколько слов «вечность» из них потом ни собери. Если бы была возможность, он бы попытался собрать не «вечность», как мальчик из сказки, а другое слово, пусть льдинки разодрали бы ладони до крови, пусть на это ушло бы много-много лет, он бы пытался и пытался, но…
Возможности не было.
Васька весь дрожал, хотел вспомнить радостную Диану Романовну, но в уме у него лишь вертелась снежная карусель.
Рябь на экране телевизора.
Шум на кассетной записи.
Снежные хлопья все росли и обратились под конец в трех огромных животных.
Василий отвернулся от ямы, уткнулся Тольке в плечо. Казалось, ледяной воздух сковывает цепями. Они сжимали душу, контролировали каждую мысль, каждую эмоцию. Запрещали даже пытаться вспомнить хорошее. И, поддаваясь контролю, приказу, он приглушенно завыл.
Слово не собрать. Остается только плакать.
Никто ничего им не рассказал. Погибла. Точка.
Но шила в мешке не утаишь. Старшаки громко и довольно обсуждали, что Диана Романовна покончила с собой. Повесилась.
Васька спросил об этом маму, та вздохнула, отложила вязание и сказала:
– Иногда все бывает сложно.
Теперь, кроме боли и грусти, Васька почувствовал, что его… предали. Как она могла так поступить?! Как она могла бросить их с Толькой?!
Очень редко, в самых глубоких температурных снах, Диана Романовна стала приходить к нему. В руках она держала петуха, красного, как последний закат, у ее ног лежала собака, черная, как слепая ярость, а за спиной до самого потолка возвышалась свинья, огромная и белая, как боль.
Диана Романовна молчала, ведь она была мертва, ее шея сломана, а поперек горла тянулась…
…Василий поправил сползший шарф, спрятал красную, до сих пор саднящую борозду.
Толик вел машину, молчал, иногда злобно постреливал взглядом в сторону друга, а потом наконец сказал:
– Ты дебил.
И не поспоришь.
Василия еще трясло, тело ощущалось таким легким, что, казалось, если бы не ремень безопасности, он бы воздушным шариком взлетел к крыше. Мысли текли вяло, заторможенно. Последствия транквилизаторов, которыми его в лошадиных дозах пичкали в наблюдательной палате на протяжении двух дней, пока Толик не примчался в Москву и не забрал его из дурки.
– Сколько… – прохрипел Василий.
– Что?
– Сколько… дал… на лапу… врачам… я верну…
– Иди на хер.
– Прости… Прости…те.
Он закрыл глаза.
Зря.
Даже через остаточное феназепамовое опьянение к нему пробивались образы, утягивали в водоворот.
Василий всегда думал, что под транквилизаторами не бывает снов, но в его случае они лишь закрывали двери к побегу из кошмаров. Когда засыпал, оказывался среди мелькающих картинок-осколков-льдинок-фрагментов без возможности отвести взгляд.
Он ущипнул себя, сигнал о боли дошел до мозга медленно, с задержкой.
– Толь… Я не хочу спать… Толкай, если я…
– А нужно! Слушай, сейчас тебе и нужно проспаться!
– Я убил их, Толь.
Толик отпустил руль, влепил Василию пощечину, выровнял машину и выпалил:
– Нет, долбоящер! Не ты! И не надо никаких «если бы»… Тебе нужно нормально проспаться.
«Да, – подумал Василий, – наверное, нужно».
После звонка тем утром он мгновенно протрезвел.
Василий выдержал все: долгие разговоры, опознание, поход в ритуалку и расспросы вежливой девочки о том, какие гробы ему по финансам.
Он перенес похороны, поминки, не выпил ни капли, теща выла ему в плечо и называла сыном, он едва сдерживался, чтобы не оттолкнуть эту раскрасневшуюся вонючую тетку.
Ему хотелось поговорить с настоящей матерью, но она давно умерла и, если этот мирок подразумевает наличие рая, встретилась с внуком и невесткой, а Василий никогда не будет рядом с ними.
«И хорошо», – думал он.
Вечером набрал Тольку, выслушал соболезнования, друг грозил немедленно приехать, но Василий сказал, что все нормально. Не стоит. Увидятся еще.
– Я билеты возьму. Сам привалю. Давно дома не был, – соврал он.
Мир почернел, краски исчезли, выгорели в пламени, осталась одна копоть.
На следующий день после поминок Василий купил несколько бутылок водки.
Он хотел напиться, но трезветь в его планы не входило.
Все с этого и началось. Со сраного корпоратива. Он буквально приполз домой. Лена нашла его спящим на ступеньках между этажами и еле растолкала.
– Последняя капля, – сказала она, а Василий брел в спальню, сосредоточившись на одной цели: не упасть.
Они ведь говорили, что у него проблемы и им нужно справляться вместе, но Лена, пока он отсыпался, собрала вещи. Увезла сына.
Лена хотела просто проучить, переждать в квартире подруги, та уехала в отпуск и оставила ключи, просила поливать цветы. Наверняка Лена собиралась вернуться домой к ночи, максимум – на следующий день, к тому моменту Василий точно извлек бы урок.
Так он, по крайней мере, хотел думать.
В одной из соседних квартир протекал газ.
Запаха никто не заметил или не обратил внимания.
Как бы то ни было, взрыв.
Пожар.
– Они…
– Они вышли на лестницу, нужно было на балкон, тогда могли бы… ой… извините… Нет… не страдали, если вы об этом, – говорил патологоанатом, застенчивый парень, старающийся не поднимать глаз. – Угарный газ вытесняет кислород, они потеряли сознание до того… Это как… уснуть. Задыхаться вообще не больно. Обгорели после. Это точно. Им не было больно.
«Врал ли он?» – думал Василий и вливал в себя стопку за стопкой.
Дни смазались, превратились во фрагменты, из которых, как ни старайся, единой картины не сложишь.
Он помнил, как стоял на кассе в одних пижамных штанах и засаленной футболке, несмотря на околоминусовую температуру, и тряс рукой, сжимая купюры, а чернота мира била в голову оглушительным петушиным криком, утверждающим, что утро никогда не наступит.
Помнил, как плакал, разговаривая с Толиком по телефону, просил за все прощения, затем во внезапной вспышке пьяной злобы послал друга и вылил на него поток желчной гадости, оскорбляя, стараясь зацепить как можно больнее. И голос Василия, полный отчаяния и ярости, в этот момент походил на собачий лай.
Помнил, как бросил смартфон и взял Ленину скакалку. Матерясь, попытался снять с крючка люстру, уронил, и она с грохотом разбилась на десятки осколков, напоминающих льдинки. Он посмотрел на них, сплюнул, поднялся на табурет, обмотал один конец скакалки вокруг шеи, другой завязал на крючке. Ему почудился топот за спиной, а перед падением он увидел, как на середину комнаты неспешно, вразвалку вышло огромное белое животное, а затем…
Шею сдавило, крик не вырвался наружу, мир исчез в красно-черной вспышке, Василий вцепился в веревку, забился в воздухе и…
Патологоанатом врал. Задыхаться – очень больно.
Все так и происходит.
Мир почернел после смерти жены и сына, из него исчез весь свет. Это закричал петух.
Василий орал в телефон: «Пошел на хер!» Это лаяла собака.
И вот теперь он висел, задыхался. Через хрип и шум крови в ушах до него доносились тяжелый стук копыт, похрюкивание, свистящее дыхание.
Она здесь, и она голодна.
Крючок под его весом вырвался из потолка вместе с куском побелки. Василий рухнул на пол в осколки люстры, ударился затылком и потерял сознание.
В себя пришел уже в машине скорой, прикованным к каталке.
Когда вернулся из магазина с очередной порцией бухла, забыл закрыть дверь, соседи вызвали полицию на его крики в смартфон и грохот.
– Что… дальше? – спросил Василий, вынырнув из ледяного кошмара в духоту машины.
Толик вздохнул:
– Тебя ждет охеренный детокс. Под моим чутким руководством, а не этих рвачей. Пока у меня не перебздишься…
– Нет… Я не про это. Чтодальше?
– Дальше – жизнь, друг. Жизнь.
…Внутренности Толика вытянуты из живота, словно магнитная лента из разбитой VHS-кассеты. Их жевали, сочатся коричнево-красной кашей. Ног нет до бедер, пах – кровавое месиво.
Василий подбегает к трупу в коридоре, хватает за плечи, и пальцы погружаются в рваную рану. Он отскакивает и ошарашенно смотрит на покойника.
Она объела Толика на кухне, затем выплюнула обратно. Чтобы Василий увидел, что совсем скоро ждет и его.
Василий бледнеет, до крови прокусывает губу, сглатывает и, дрожа, идет в прихожую.
По щекам текут слезы. Его трясет, как после недельного запоя, когда невозможно удержать даже стопку.
Слышит крик петуха и выбегает в подъезд…
…На лавочке у деревянного дома сидит подтянутый старик, загадочно улыбается в камеру. Смена кадра. Мальчики подходят к старику, излагают просьбу.
– Значит, богов своих захотели?
Они кивают.
– Есть место одно… Но опасно там.
– Мы не боимся, – говорит худой.
– Ни капельки, – подтверждает полный.
Васька, Толька и старик едва сдерживали смех. Дядя Витя, игравший колдуна, был смешливым, бодрым дедком и охотно согласился сняться. «Я ведь Дианку, когда она меньше вас была, знал, – хвастал он. – Постоянно между домами носилась, всякое выдумывала. Так ведь, Диан? Не красней. Давай твое кино снимать. Значится, я страшный портельщик?»
– Стоит тут дом. Только его не строили. Сам появился, говорят. За одну ночь. Утром деревенские встали, а он на отшибе, мрачный, черный. Не жил в нем никто никогда, стороной обходят все. Немцы в сорок втором хаты подряд палили, но его не тронули. Глубоко фундамент у дома-то уходит. В место, где все боги мира рождаются. То, что вам надо.
Тревожная музыка(взятая со стока). Деревенская дорога. Вдалеке три силуэта. Медленно приближаются к камере, превращаясь в старика и двух мальчиков.
Переход с затемнением.
Съемка из сеней. Скрипит дверь, на доски ложится полоска света, затем входит троица.
Следующий кадр.
Широкая комната. Помещение пустое. Доски пола и стен почернели от плесени и гнили.
Василий вспомнил, как они спрашивали Диану Романовну: «А вы правда тут выросли?» Она смеялась и отвечала: «Да, но раньше здесь все было иначе. Покрасивей. Годы никого не щадят, да, Вить?»
Старик шепчет что-то на ухо мальчикам и вручает по мелку, потом спрашивает:
– Запомнили?
Дети кивают.
– Проговорите клятву, а потом обязательно перемешайте ее слова, как с ходу придет на ум, и тут же запишите. Так точно услышат.
Худой мальчик медлит.
Полный делает шаг к стене и говорит:
– Верю в тебя, кличущий не утро, но ночь!
И пишет крошащимся мелом.
Перебивка. Кричащий петух. Кривая надпись на сгнившей древесине:«в ночь кличущий верю тебя но утро не».
Один есть.
– Верю в тебя, гонительница пришлых!
Перебивка. Морда черной собаки, рычащей в камеру. Надпись:«гонительница тебя верю в пришлых».
Второй есть.
– Верю в тебя, последняя из всех. Пожирательница! Ненасытная!
Перебивка. Свинья лежит на боку и меланхолично смотрит глазами-бусинками. Надпись:«из всех ненасытная в тебя пожирательница последняя верю».
Третий есть.
Диана Романовна была больна. Это точно. Они были детьми, но дядя Витя, дурак, мог бы и забеспокоиться. Понять. Поговорить с ней.
Петуха и свинью Диана Романовна отсняла в хозяйстве у дяди Вити. А вот с собакой помогла соседка, крепкая женщина лет сорока, она посмеялась, но вывела огромного черного метиса со двора. Самым сложным было заставить пса зарычать; он, увы, был добрейшим существом, намеревался облизать всех и все вокруг, включая объектив камеры, и проявлять агрессию никак не собирался. Пришлось долго играть с ним, снова и снова отнимать палку, прежде чем удалось добиться хотя бы малейшего рыка.
– Эй, а ты?! Испугался, что ли?! – говорит полный.
Худой мальчик раздумывает, подходит, произносит клятвы и медленно пишет перепутанные слова.
– Ну, вот и все, – улыбается в камеру старик. – Боги готовы.
– Так просто? – спрашивает худой.
– Так просто.
– Что дальше?! – волнуется полный.
Затемнение.
На следующем кадре мальчики одни.
– Куда делся старик?! – притворно удивляется худой.
– Что дальше?! – повторяет полный.
Раздается крик петуха.
Кукареканье наложил Василий, тогда они просто делали серьезные лица, а Диана Романовна предлагала им фантазировать.
Полный мальчик вскрикивает, худой смотрит на друга с недоверием:
– Ты чего?!
– Ты не слышал?!
– Нет…
– Петух прокричал.
…Толик досмотрел финальный монтаж с очищенным звуком, откинулся в кресле и довольно улыбнулся:
– Ну а что, не шедевр, но…
– …Для съемочной группы из учительницы и двух детей – неплохо?
– С языка снял. Блин, такая дичь, конечно, но потенциал какой! Нам бы тогда бюджетов побольше!
– Что дальше?
– Залью на Ютуб и раскидаю по группам фанатов перестроечных поделок. Вдруг кого зацепит, он и расшарит. А если и нет, то…
– Кино мы доделали. Память почтили.
– Именно! Мы молодцы!
…Василий понял, что больше не может держаться.
Езда убаюкивала, Толик молчал, радиоведущий монотонно зачитывал новости, и голова Василия становилась все тяжелее, он прислонился к стеклу, смотрел на мелькающие столбы и маленькие домики, пока не отрубился.
И вот они с Ленкой и Вовой приехали к Толику в гости. Он гордо показывал им фотоателье. Небольшой светлый зал с панорамными окнами, вдоль стены тянется витрина с рамками, безделушками и примерами печати на футболках, кружках, брелоках.
Работница улыбнулась начальнику и запустила принтер, он загудел, зашелестели головки, вдалбливая чернила в глянец, и в лоток подачи выскользнуло первое фото. На нем испуганно улыбающийся Василий баюкает комок, запеленутый в красное одеяльце, а Лена придерживает мужа за плечо.
Следующий снимок принтер выплюнул быстрее.
Утренник в детском саду. Вовка в маске черной собачки на фоне украшенной елки.
Еще быстрее.
Лена, Василий и Вовка стоят у школы, Вовка с огромным белым букетом.
Быстрее.
Лена и Василий на годовщине свадьбы пьют, сцепившись руками, будто на брудершафт, Вовка сидит рядом и машет в камеру.
Быстрее.
Василий блюет в унитаз, а Лена отгоняет фотографа.
Быстрее.
Лена плачет, Вовка сидит у нее на коленях, обнимает плюшевого медведя.
Закричал петух, за панорамными окнами погасло солнце, заклубилась непроглядная темнота.
Снимки стали вылетать один за другим, без перерыва. Принтер гудел, словно буровая установка. Василий отступил, затыкая уши.
Фотографии, переполнив лоток, сыпались на пол.
Василий сидит в монтажной комнате «Останкино», берет у коллеги фляжку. Долгая бессонная ночь. Можно.
Василий пьет на кухне.
Лена и Вовка лежат на лестничной клетке, тонут в дыму.
Лена тянется к Вове, а он хочет обнять что-то невидимое, то, чего нет рядом, то, что в этот момент пинает его пьяный в умат отец.
Два прозекторских стола. Два обугленных трупа. Один побольше. Другой совсем маленький. Оба в позе боксера.
Тогда, при опознании, Василий разглядел каждую детальку: обрывок платья, впаянный в кожу Лены; Вовины руки, напоминающие тонкий сухой хворост…
Василий огляделся, ища поддержки, но залаяла собака. И Лена, и Вова, и Толик, и безымянная работница ушли в черноту дверного проема.
Василий почувствовал холод, ледяную скованность, промерзшие цепи, оплетающие саму его суть. Он будто снова стал мальчиком, застывшим перед могилой учительницы.
А принтер продолжал харкать снимками.
Василий заплакал, упал на колени и сгреб охапку фотографий.
Боковым зрением увидел черного метиса. Собака села рядом. От нее воняло перегаром.
Василий начал раскладывать фотографии.
В сказке мальчику было легче. Ему всего-то требовалось собрать из осколков льда слово «вечность». Василию же предстояло выложить из фотографий запоев и обгоревших трупов слово посложнее.
Он не уйдет отсюда, пока не получится.
А у него не получится.
Уже шла свинья. Она не спешила. И когда она войдет в ателье, Василий сам будет умолять, чтобы его сожрали.
Принтер гудел так, что дрожали стекла, грозили расколоться.
Василий переставлял фото местами, рвал, складывал обрывки, тасовал фрагменты, но результат не менялся. Иначе и быть не могло. Из смерти жизнь не создать. В ледяной игре разума не победить. От холодного жара осколков не спасут никакие рукавички.
Складывай, переставляй, тасуй, мальчик. Все равно выходят исключительно слова, воняющие формалином, гарью и кисло-горьким потом.
Герда не придет, ее не существует. Как нет и Снежной королевы, в общем-то.
Есть мальчик и фрагменты.
Нет. Только фрагменты. Ведь сознание мальчика – тоже давно уже просто ледяное крошево.
Собака зарычала и с разбегу прыгнула, толкая Василия боком, он начал отбиваться и саданул Толика по лицу.
Тот рассмеялся:
– Удар за удар? Уважаем. Ну как ты?
– Тормозни…
– Проблеваться? Ща…
Машина остановилась у обочины, Василий расплакался и бросился Толику на шею, повис гирей, друг похлопывал его по спине.
– Толька… Толян… Медведя дай.
– Какого медведя? Тебя белка нагнала?
– У меня в сумке. Ты закинул с вещами. Игрушка. Плюшевая. Дай мне, пожалуйста…
– Да, да, сек.
Василий обнял медведя, от мягкой макушки до сих пор пахло ромашковым мылом Вовки, или просто так казалось.
Машина тронулась.
Скоро Василий опять заснул, но на этот раз кошмары не пришли.
…По двору, сгорбившись, идет полный рыжий мальчик. Раздается собачий лай. Наплыв. Ближний план лица мальчика. Он вздрагивает, хмурится и вдруг расцветает улыбкой.
Мальчик резко разворачивается и быстрым шагом идет обратно.
Подходит к троим ребятам, пинающим мяч.
Сперва полного мальчика не замечают. Он кричит:
– Эй вы! Ну что, драться опять будете?! Хоть все налетайте!
Компания отрывается от игры. Все смотрят на мальчика.
Смена кадра, и вот уже видны только спины ребят, замерших по стойке смирно, затем они кричат и разбегаются прочь. Оставшись один, мальчик смеется, подбегает к брошенному мячу и пинает его.
За съемку в кино пацаны (Василий забыл имена, хотя потом иногда тусил с ними) получили от Дианы Романовны пачку сигарет. Не слишком педагогично, зато эффективно.
Мальчик идет домой. У подъезда курит женщина в красном платье.
Василий сглотнул. Мама была такой молодой, такой красивой, она игриво смотрела в камеру, наслаждалась каждой секундой коротенькой роли.
Женщина выпускает облако дыма, замечает мальчика, пятится. Спотыкается о бордюр. Падает.
Падение вышло настоящим, случайно зацепилась каблуком. Мама сидела на асфальте, дула на стесанный локоть и смеялась: «Чего не сделаешь ради искусства!»
Мальчик смотрит недоуменно.
– Собака должна прогнать только тех сволочей, – говорит он.
Следующая сцена. Мальчик стучит в дверь. Ждет, ходит по площадке, заложив руки за спину.
Открывает конопатый мужчина в шортах и майке.
– Пап!
Мужчина, вскрикнув, захлопывает дверь.
Мальчик сидит на ступенях. Его плечи трясутся.
«Ну и херь вы снимаете… – вздыхал отец Тольки. – Оксан, может, лучше ты? Они же не отстанут. Ладно, ладно… Не хочешь, как хочешь. Давайте ваше кино. Знай – будешь учиться в этом году, как в прошлом, этот момент реальностью станет».
Мальчик встает и спускается.
Камера долго снимает пыльное подъездное окно.
…Василия разбудил телефонный звонок, он поворочался, отложил мишку и дотянулся до смартфона. Толик. Часы показывали половину двенадцатого.
Лег пораньше, называется.
– Да?
– Вась… – Голос друга дрожал и, кажется, был заплаканным. Сердце Василия оборвалось. Что-то случилось. Очень плохое. За все годы дружбы он не слышал, чтобы Толик так разговаривал. – Приезжай. Пожалуйста.
– Сейчас такси вызову. Что случилось?!
– Я, походу, с ума схожу.
Когда Василий выбежал на улицу, такси уже ждало.
Рядом с подъездом Толика не горели фонари, Василий не сразу признал друга в темном силуэте на лавке.
– Что случилось?!
Толик поднял голову, в темноте Василий не мог разглядеть выражение его лица.
– Петух прокричал.
– Чего?.. Ты про фильм?
– Свет… Покажу.
Они подошли к подъезду, Толик приложил домофонный ключ к замку, на порог легла желтая полоска света.
Он зашел в подъезд, затрещало, свет замерцал и потух.
– Идем, идем.
Василий раскрыл рот и пошел следом. На каждом этаже свет гас, как только на лестничную клетку ступала нога Толика.
Они зашли в квартиру. На кухне горели свечи.
– Они держатся, но… Сам увидишь…
Толик подошел к ним. Яркие огоньки задрожали, как под порывом ветра, сморщились, уменьшились, потускнели до маленьких искорок.
– Твою… – выдохнул Василий. Толик всхлипнул и ушел в комнату.
Работал телевизор, горел монитор. Они не погасли, но яркость явно снизилась.
Толик упал на диван.
– Я задремал. Мне снилась… Мне снилась Диана Романовна. Что я сижу в ее квартире. Она сказала, все дело в нарезках. В фрагментах. Я запомнил всё. Блин, до последнего слова. Я сны не запоминаю же вообще, а тут…
– Что конкретно она сказала?!
– Ерунду. Нарезая, перемешивая, мы ненадолго ослабляем Контроль… Его цепи не так давят на нас… На эти мгновения остаемся только мы, только наша воля. Это и есть свобода. Потом Контроль снова застынет и зафиксирует, сделает твердым, реальным, что мы успели наворотить, но в момент нарезок он… ослаблен… и… «лишь нам выбирать, а мы уже выбрали». Так и сказала. А потом… Потом меня разбудил крик петуха. Я подскочил. Приснится же херня, думаю. Как из ее сценария… Включаю свет, и петух кричит опять. Громче. В комнате со мной. И…
– Свет погас.
– Да.
Этого не было в фильме, но описывалось в сценарии. С криком петуха приходит темнота, однако из-за невозможности наладить освещение от идеи пришлось отказаться. Василий обыграл это в медленном затемнении, но…
– Ты думаешь, это фильм? – спросил он.
– А что еще, по-твоему?! – развел руками Толик. – Мы его закончили, и происходит… это! Сон! С ней! Запомнил каждое слово! И, слушай, слушай, пленки… они не испортились за все время! Не размагнитились! Вот мать его! Сука! Точно они! Сука! Слушай, я не схожу с ума, сам все видишь. Или спишешь на перепады напряжения именно рядом со мной, на хер?!
– Я верю! Просто пытаюсь понять… Фильм не проклят. Мы прекрасно проводили время и…
– Но вот сейчас, сразу после того, как мы выложили его, происходит это! И она мне снится! И сраные бессмертные кассеты… Классический сюжет для ужастика, нет? Спусковой крючок для проклятия, порчи или чего там!
– И на хера ей нас проклинать?!
– Да, может, не нас. Просто злость! Слушай, она же самоубийца… Сука! Я! Не! Знаю! Понятно?!
Василий принялся ходить взад-вперед.
– Я боюсь… – продолжал Толик. – Дальше ведь собака, да? А потом…
– Нет! Фильм удалил?
– Ты спрашиваешь?! Первым делом. С Ютуба, с жесткого диска, с флешки. Так… Надо это и у тебя потереть.
Василий кивнул:
– И файлы в ателье. И пленки. Сожжем их.
– Да… Да… Поехали. Быстро.
В комнате раздался лай.
Собака вышла из тени прихожей, встряхнулась, обнажила белоснежные клыки и низко зарычала. Ее глаза были совершенно черными, цветом почти сливались со шкурой.
Собака сделала шаг.
Василий отступил, запутался в ногах, упал. Толик закрыл лицо руками и плакал.
Собака подошла к Василию, гавкнула прямо в лицо, из пасти несло паленым мясом, дымом, водкой.
Василий не пошевелился, стиснул зубы и, сдерживая стон, смотрел в ее глаза. В одно мгновение его выдернули из обычной жизни в фильм ужасов, но вместе с этим глубоко внутри он осознал, что ждал этого момента, знал, что все дороги, суммы всех ошибок, все фрагменты и несобранные льдинки должны привести сюда, к холодному дыханию псины, к ее немигающему взгляду.
По хребту бежало электричество, в животе тянуло, Василий отполз, собака шагнула следом.
Псина нависла над ним и гавкнула громче, на лицо капнули ледяные брызги слюны, в ее глазах запылали оранжевые огоньки.
– Она хочет, чтобы ты ушел, – тихо сказал Толик. – Со мной все. Беги. Лай прогоняет чужих. Она гонит тебя…
«Спасибо, без тебя, на хер, не догадался бы», – подумал Василий, поднял дрожащую руку и… кончиками пальцев дотронулся до морды собаки. С криком отдернул.
Шерсть была горячей, показалось, что он сунул пальцы в костер.
Собака зашлась диким лаем. Но не кидалась. Стояла на месте. В глазах-окнах плавали картинки, сменялись одна другой, как в слайд-шоу. Вот Лена падает на бетонный пол рядом с Вовкой, с лестницы валит дым, огонь пока не виден, но уже…
Василий медленно встал и пососал обожженные пальцы, посмотрел на плачущего Толика:
– Собака лает, караван… Толь, где ключи?
– А?..
– Очнись, твою мать! Где ключи от машины?! Я поведу. Что-то мне подсказывает, это добро пойдет за нами…
– Ты… Я… Уходи!
– Лай прогоняет чужих, помнишь? Я – не чужой, Толь. Я не уйду.
Василий почувствовал мрачное торжество, адреналин прогнал страх.
Он схватил со шкафа первую попавшуюся книжку и с размаху запустил в собаку. Та с гавканьем увернулась от томика Берроуза.
Василий рассмеялся, подошел к псине, и она отступила на шаг. Появилось желание хорошенько пнуть ее в бочину.
– Ничего ты не сделаешь. Ни хера, слышишь?! Это ведь не по сценарию, ты только тявкать можешь. Гав, сука! Гав! Иди в жопу! Ну, бог гондоний, гавкни еще раз, а то я не понял! Гав, мразота! – Он выдохнул, вытер со лба пот и сказал тише: – Поднимайся, Толь…
– Я, кажется…
– Подмоешься! Где ключи?!
Они сели в машину через полчаса, перед уходом Толик вытащил из компьютера жесткий диск и сунул в микроволновку.
Собака появилась на заднем сиденье на середине пути, хотя Василий захлопывал перед ней дверь.
Порой она полаивала, и тогда салон попеременно заполняла вонь гари, водки, сожженных тел. Не помогали открытые окна. Василий посмотрел в зеркало заднего вида. В глазах собаки по-прежнему мелькали картинки. Вот он лежит на диване, а Вовка толкает папу в бок, пытаясь разбудить…
Василий отвернулся.
…Два мальчика, один худой и черноволосый, другой рыжий и полный, Вася и Толька, сидят на ди-ване.
Почти полное повторение первой сцены, разве что одеты иначе.
– Почему ты не убегаешь? – спрашивает полный.
– Она просто гавкает. Я не брошу друга.
В комнате, разумеется, никого, кроме них, но ребята то и дело поглядывают в центр. Там пустота.
Но они видят что-то.
– Собака прогоняет всех! Я не так хотел! Это не боги!
– Я думаю, что боги. Просто злые. Мы ведь из-за злости вызывали, вот злые и пришли…
– Что мне делать?!
– Поедем в деревню, сотрем в избе клятвы, и тогда они уйдут! Тогда…
Хрюкает свинья. А затем протяжно визжит.
Мальчики замирают, переглядываются и одновременно поворачивают головы к двери, ведущей в прихожую. Там темно.
– Я не хочу… – говорит полный, но… встает.
Худой хватает его за локоть, и полный со злостью отталкивает друга.
Медленно, покачиваясь, идет к темному дверному проему, на пороге замирает, плечи вздрагивают. Хочет обернуться, но не делает этого.
Заходит в черноту.
Близкий план лица худого мальчика, растерянно глядящего мимо камеры.
Тишина.
Затем громкое липкое чавканье.
Мальчик зажимает уши, подтягивает колени к груди, сжимается в комок.
Он лежит и всхлипывает.
А свинья ест.
Затем тишина. Мальчик встает, делает несколько неуверенных шагов.
В квартире раздается крик петуха.
Камера снимает мальчика со спины, он дрожит.
Скоро раздастся собачий лай. Хрюканье свиньи.
Чавканье.
Мальчик стоит и ждет.
Затемнение, медленно переходящее в кромешный, непроглядный мрак.
Конец.
Белые буквы, появляющиеся на экране под микшированную какофонию из петушиного крика, лая и хрюканья.
Режиссер, оператор и сценарист: Диана Романовна Лирина.
В главных ролях: Василий Долгов, Анатолий Репин.
Также снимались…
…Они заехали в ателье, забрали кассеты и стерли данные с компьютера.
Во дворе у дома Василия вытащили пленки, свалили в кучу рядом с детской площадкой, полили жидкостью для розжига, и Толик бросил спичку.
Пламя вспыхнуло в ночи и заискрило в глазах всех троих. Собака гавкнула и начала нарезать круги у воняющего горелой пластмассой, чадящего костра.
– Получилось? Ведь получилось?! – Толик схватил Василия за рукав. – Теперь осталось у тебя удалить и…
Василий смотрел на плавящиеся кассеты. Детство, записанное на магнитной ленте, пожирал огонь.
«Мы все сделали не так», – понял он.
Сгорали улыбающаяся Диана Романовна, маленькие Вася и Толя, дядя Витя, подмигивающий в камеру, мама в красном платье и забавно хмурящийся отец Толика. Их прошлое плавилось и навсегда растворялось в беззвездном черном небе, но…
Петух, собака и свинья не сгорали. В расплавленном месиве исчезнет все, но они останутся.
– Твою-то… – прошептал Василий. – Она хотела помочь.
– Что? Кто? – Толик вздрогнул и ошалело посмотрел на друга.
– Диана Романовна. Все дело в нарезках. Я знаю, что делать. Ко мне! Быстро.
Они вбежали в квартиру, Василий включил компьютер, упал на кресло и стал барабанить пальцами по столу, операционная система, как назло, загружалась медленно, белое колесико долго вертелось на экране, но вот динамики приветственно пиликнули…
– Вась…
– Что?! Сейчас я…
– Собака, Вась! Она исчезла!
Василий оторвал взгляд от монитора и выругался.
– Гляди, свет наладился! Не моргает даже! Может, нужно было сжечь пленки, они одни прокляты, а остальное…
– Нет, Толь. Просто пришло время…
В прихожей затопотала свинья.
Мир замедлился, будто невидимый монтажер растянул скорость клипа.
Или это Василий, встрепанный, одновременно испуганный и возбужденный, остро ощущал все, подмечал каждую деталь. Видел, как Толик поднимает ногу, отводит глаза, в них плещутся извинения и…
Василий успел вскочить и ухватить друга за плечо прежде, чем тот сделал шаг. Потянул, но разница в весовой категории была не на его стороне. Толик схватил Василия за воротник и с силой оттолкнул. Он перевернул кресло и влетел в стену.
Толик всхлипнул:
– Прости… Сам спасайся… Время есть… Прости… Я – не по сценарию.
И ушел.
Грохнуло. Толик визгливо крикнул.
Василий зажал рот ладонями. Опомнился. Выбежал в коридор.
Толик лег на пороге между кухней и коридором, между тьмой и светом.
Свинья заполнила всю кухню, Василий не увидел ни ее головы, ни ног, сплошь белая, мерно вздымающаяся туша среди обломков стола, разбитой посуды, сдвинутой плиты.
Ноги Толика были совсем рядом с телом твари, носками почти касались ее.
Василий медленно подошел, схватил друга под мышки и, стараясь не смотреть на бога, потащил.
Свинье это не понравилось. Она вскинулась, отчего по полу прошла вибрация и, показалось, даже дрогнули стены, с невероятной скоростью бросилась вперед, схватила огромной пастью стопу, дернула, Толик с визгом выскользнул из рук Василия.
Захрустели кости, влажно хлюпнуло мясо.
Василий закричал, попятился и выскочил из квартиры, на автомате захлопнул за собой дверь…
…распрямился, поморщился от боли в спине (об стену он приложился хорошенько), вытер лицо краем футболки и отвесил себе пощечину.
Все дело в нарезках. В фрагментах.
Василий всхлипнул, развернулся, открыл дверь и зашел в прихожую.
Спросил, не глядя в кухню:
– Толь?!
Сквозь чавканье и хрюканье он едва расслышал ответ:
– Она… ест… медленно… Не могу закричать… не по сценарию… Беги…
– Я знаю, что делать. Держись!
Василий влетел в комнату, поднял стул и сел за компьютер.
Открыл папку с футажами. И выругался. Их стало больше. Еще вчера фрагментов было чуть больше двадцати, сейчас перевалило за двести.
Собери, сука, слово!
Василий наобум открыл файл из конца списка. Слишком темно, хотя на экране явно что-то происходило. Он выкрутил яркость на максималку, сглотнул и резко обернулся.
Василий в мониторе с легким опозданием повторил движение.
В реальности в центре комнаты не было никого. На экране в центре комнаты стояли безволосые обугленные силуэты. Один повыше. Другой совсем маленький. У ног первого (это Лена) ходил петух, второй (это Вова) пытался отодрать впаянные в тело руки-хворостинки, чтобы погладить черную собаку.
Василий закрыл файл. Вытер сопли кулаком. Включил следующий.
На записи он отталкивал стул, смахивал мониторы, пинал системный блок и убегал, захлебываясь рыданиями. Невидимая камера плыла следом.
Василий отчетливо представил, что ее держит Диана Романовна, лицо опухло и посинело, ноги не касаются пола, а петля, до сих пор обмотанная вокруг шеи, натянута до предела, уходит вверх и теряется в темноте.
Ему показали, как он смотрит на труп друга, который свинья вытолкнула обратно в коридор. Она хочет, чтобы Василий это видел.
Внутренности Толика вытянуты из живота, словно магнитная лента из разбитой VHS-кассеты…
…Василий выходит из подъезда, а петух продолжает кричать. Мир тонет в синих сумерках, тьма пятном клубится вокруг, тени выползают из углов, тянутся навстречу, и он, затравленно оглядываясь, бежит прочь, а вокруг гаснут фонари…
…Лай настигает его в круглосуточном супермаркете, куда он забегает, наверное, чтобы быть рядом с людьми…
Потолочные лампы гаснут, как только Василий переступает порог.
Собака возникает из темноты за спиной.
Охранник и кассир ошарашенно смотрят, ничего не понимая, собака прыгает в их сторону, оглушительно гавкает, и они с криком убегают, а Василий плачет…
…Свинья окунает окровавленную морду в разорванный живот еще живого Василия. Обездвиженного, желающего, но не способного заорать.
Она ест очень медленно. Наслаждается каждым мгновением. Отрывает кусок плоти и методично жует, смотря безучастными глазами.
Теперь – самое вкусное.
Тянет из живота кишки, одновременно жуя, и во все стороны брызгает…
…Василий закрыл футаж, желудок скрутило в спазме, еле сдержал рвоту.
Толик плакал.
Жив еще. Шанс есть.
Василий удалил финальный монтаж фильма, так и оставшегося без названия, рассортировал футажи по дате изменения и открыл первый.
Или никаких шансов нет. Никогда не было.
На экране огромная свинья пожирала ноги Василия, лежащего у компьютера.
Следующий.
Он хотел вскрыть себе горло осколком разбитой кружки. Неудачно. Услышал топот свиньи, опустил руку, кровь из царапины тоненькой струйкой сочилась на шею. Он улегся на пол и…
– Сука-а-а-а-а-а-а-а-а-а!
Василий схватил эту самую кружку и швырнул в стену.
Он не найдет нужных футажей. Это невозможно. С каждой секундой папка пухнет, файлов становится больше. Разные вариации одного конца.
Свинья разорвет тебя на фрагменты, мальчик. Слово из льдинок не собрать.
Василий прикрыл лицо ладонями, стал скулить молитву и вдруг осекся. Бог далеко. Бог не отвечает. Либо не слышит, либо ему плевать, что, в общем, равноценно.
А значит…
Значит, нужно просить того, кто ответит. Как те дети из безымянного фильма.
В голове вспыхнул рассказ Толика.
«Нарезая, перемешивая, мы ненадолго ослабляем Контроль… Его цепи не так давят на нас… На эти мгновения остаемся только мы, только наша воля», –сказала Диана Романовна в его сне.
«Контроль, что бы это ни значило, был охеренно так ослаблен, судя по всей этой дичи», – подумал Василий.
Он прошел через комнату, под ногами хрустели осколки кружки. Поднял с кровати медведя, поправил бант, посмотрел в голубые стеклянные глаза и прошептал:
– Верю в тебя, защитник снов и детей. Верю в тебя, гонитель кошмаров. Верю в тебя, друг Вовы. Мой друг.
«Проговорите клятву, а потом обязательно перемешайте ее слова, как с ходу придет на ум, и тут же запишите».
Василий взял со стенки фломастер и написал на обоях: «верю друг детей и Вовы защитник в тебя верю гонитель снов кошмаров верю в тебя мой друг в тебя в»
Ничего не изменилось. Свинья жрала. Толик плакал.
Василий с игрушкой вернулся за компьютер, посадил медведя на стол, кликнул правой кнопкой мыши, нажал «обновить» и торжествующе закричал:
– Да, да! Спасибо! Спасибо!
Лишние файлы исчезли, медведь прогнал кошмары. В папке, как и положено, остались только футажи, отснятые много лет назад.
Василий достал смартфон, быстро выбрал несколько фоток, скинул в «телегу», сохранил на компе, открыл Premier и…
…стал исправлять мир.
Пожираемый свиньей Толик обреченно завыл и заливисто рассмеялся, показал язык в камеру, его конопатая рожа сияла от удовольствия, он запрыгнул на диван, поджал под себя ноги, ткнул Ваську головой в плечо и спросил:
– Ну что, начнем снимать? Офигеть! Звезды кино! Жуть получится!
Последнюю фразу Василий вырезал, вставил затемнение, растер по лицу слезы вперемешку с соплями, заорал и первым, не стягивая шорт, прыгнул в речку, поднял в воздух брызги, ледяная, еще не успевшая прогреться вода обняла его, пятки тронул скользкий ил.
– Айда сюда!
Толик повернулся к камере, точно спрашивая разрешения, а затем улыбнулся и сиганул в речку следом под смех Дианы Романовны. Они в два голоса звали учительницу присоединиться, но она качала головой, говорила, что не взяла купальник, и с помощью камеры заключала летний день в магнитную вечность.
Василий перетянул в программу следующий файл.
Диана Романовна с удавкой на шее сжимала камеру, лицо исказила гримаса боли, веревка потащила тело вверх, Диана Романовна обмочилась, захрипела, и ее обнял старик, солнце переливалось в их седых волосах, они стояли у калитки, щурились от солнца.
– Фига ты вымахала! А это неужто внуки?
– Куда там, дождешься, чтобы сынок приехал с ними. Ученики.
– Ну-у-у-у-у! Значит, почти что внуки. Чай будете, пионеры?!
Василий нареза́л, убирал ненужное, безжалостно кромсал бракованные фрагменты.
Оставались пацаны с мячом, смеющиеся над предложением Дианы Романовны; мама в красном платье, разглядывающая стесанный локоть; отец Толика, закатывающий глаза, одновременно взъерошивая сыну волосы.
Навсегда исчезали испуганные безымянные дети, что придумали богов.
Остались Васька и Толька.
Они никого никогда не придумывали, а значит, и богов не существовало, был встрепанный петух, носящийся по двору, добродушный метис, лижущий их лица, и свинья, равнодушная ко всему на свете.
Детство растягивалось на таймлайне солнечным лучом, и Василий бросил в него фотографии со смартфона.
Обугленные неподвижные фигурки, лежащие на прозекторском столе, обросли плотью и стояли на школьном дворе, Вовка (живой) был такой маленький, что из-за пышного букета торчала только макушка с вихорком, Лена (тоже живая) улыбалась, слегка запрокинув голову.
Следующий снимок, и они все вместе: Василий, Толик, Лена, Вова на ступеньках у входа в недавно открытое фотоателье. Вовка сидит на шее у Толика, раскинул руки, будто хочет обнять весь мир, Лена положила голову на плечо Василия.
Он ровнее усадил плюшевого мишку, сфотографировал и добавил в кино.
Финальный фрагмент. Последняя льдинка.
Но еще не конец.
Василий стал переставлять футажи в случайном порядке, нарезать кадры, отзеркаливать, смешивать, разбивать логическую последовательность. Чем сильнее режешь, перемешиваешь, тем слабее удушливый Контроль, глупые сценарии, липкое прошлое. Тем живее, ярче, злее хаотичная пульсация того слова, которое Василий хотел выложить еще в детстве, в момент похорон Дианы Романовны.
И сейчас у него, кажется, получалось.
Он собирал бессмысленность, полную смысла.
Сценарий рассы́пался на предложения, затем на перемешанные слова и разлетелся маленькими буковками, навсегда исчез в пустоте, как и никогда не существовавшие боги.
Смех, обрывки фраз, плеск воды, звонкий удар по мячу, вскрик матери…
Какофония, полная свободы.
Василий остановился, понимая, что достаточно, и запустил экспорт файла.
За окном пылало золото. Он был настолько поглощен работой, что не заметил, как свинья перестала есть, а Толик затих.
Василий боялся встать, проверить, увидеть.
Врос в кресло, не отводил взгляда от монитора и медленно заполняющейся полоски.
Василий понял, что на футаже из не случившегося будущего забега́л в супермаркет вовсе не за тем, чтобы оказаться рядом с людьми, он хотел схватить водку и хлебать, надеясь отключиться прежде, чем придет свинья.
Полоска заполнилась. Пиликнуло. Фильм готов.
Свинья не придет. Этого не случится. Богов больше нет.
Но какой смысл, если и Толик ушел с ними?
Василий переименовал файл. Пять букв. У этого кино, в отличие от фильма Дианы Романовны, было название. И оно нравилось Василию. Понравилось бы и ей.
И Вовке. И Ленке. И Толику.
Василий запустил фильм. Беспорядочно смешанные куски детства и счастья замелькали перед глазами.
Душили слезы. Петух не прокричит, но на кухне его ждет…
Василий поставил кино на паузу, закрыл лицо и завыл во весь голос.
Вдруг теплое, липкое коснулось локтя.
Василий опустил взгляд, вскрикнул и сполз на пол. Затем опомнился, вытащил из брюк ремень и перетянул обрубок ноги Толика.
Теперь сценарий в отсутствии сценария.
– Она…Она… Ушла… Давно… Я сознание потерял, когда исчезла… Кажется… Я… Больно… Больнее, чем когда ела… Очень… Вась… Она не вернется? Что… Что дальше?.. – простонал Толик.
Василий набрал скорую, Толик потерял сознание, уронил голову ему на колени. Из обрубка текла кровь, несмотря на жгут. Много крови.
Но скорая должна была успеть.
Василий дотянулся до стола, вслепую хлопнул по клавиатуре, включил фильм и случайно сбил медведя, игрушка упала рядом с Толиком.
– Дальше… дальше… – прошептал Василий и замолчал, гладя друга по голове.
Комнату наполнили радостные голоса и смех, фрагментами складывались в одно-единственное слово.
Дальше оно.
© Авторы, текст, 2023
© Парфенов М. С., составление, 2023
© Валерий Петелин, обложка, 2023
© ООО «Издательство АСТ», 2023
Серийное оформление: Юлия Межова
Иллюстрация на обложке: Валерий Петелин
Формально составителем этой антологии указан Парфенов М. С. – на деле же он и другие люди, включая редактора «Астрель СПб» Ирину Епифанову и Координатора отбора Ирину Парфенову, лишь организуют сам процесс, помогая настоящим составителям – из народа.
Каждый год собирается группа добровольцев, которые читают сотни присланных в ССК историй и голосуют за те, которые им понравились. Каждый наш ежегодник собран по итогам таких голосований.
Так что настоящими составителями (так называемой таргет-группой) этой антологии являются:
Алексей Питикин (Москва)
Анастасия Жаркова (Ухта, Республика Коми)
Антон Каштанов (Санкт-Петербург)
Валентин Марудов (Москва)
Валентина Баринова (Тверь)
Валерия Иванцева (Иваново)
Василиса Чайникова (Челябинск)
Вероника Рязанова (Красково, Люберцы)
Виктор Гофман (Караганда, Республика Казахстан)
Виталий Бусловских (Новосибирск)
Владислав Ерафонов (Набережные Челны, Республика Татарстан)
Денис Козлов (Рязань)
Диана Шарапова (Нягань, ХМАО-Югра)
Евгений Гайбарян (Москва)
Евгения Климова (Иваново)
Егор Артемов (Горловка, Донецкая Народная Республика)
Илья Окунев (Щелково)
Илья Старовойтов (Курган)
Ирина Рудакова (Нижний Новгород)
Ирина Топунова (Москва, Подольск)
Лариса Крючкова (Москва)
Любовь Болюкина (Краснокамск)
Любовь Буданова (Москва)
Людмила Кшевинская (Москва)
Маргарита Семенова (Барнаул)
Михаил Погребной (Краснодар)
Николай Едомин (Николаев, Украина)
Николай Чекмарев (п. Хвойная)
Ольга Гурьянова (Казань, Республика Татарстан)
Ольга Кирьянова (Санкт-Петербург)
Сергей Филиппов (Тюмень)
Татьяна Хаданович (Минск, Белоруссия)
Ульяна Рущенко (Ейск)
Филипп Герасименко (Невинномысск)
Юлия Балабанова (Санкт-Петербург)
Спасибо им за труды!
А еще каждый год таргет-группа обновляется. Кто-то выбывает, кто-то, наоборот, приходит «на новенького». Каждый год мы экспериментируем, совершенствуя нашу систему отбора для того, чтобы подарить вам очередную «самую страшную» книгу.
Мы называем наши издания так не потому, что считаем их действительно САМЫМИ страшными из всех. Мы называем их так потому, что ЛЮБОЙ читатель найдет здесь что-то, что ему понравится. Такую историю или истории, которые напугают персонально его.
Персонально ТЕБЯ.
…Их всегда было трое. Петух, собака и свинья. С криком петуха приходит темнота. Собачий лай прогоняет чужих. А свинья…
Свинья ест.
…Василий закричал, попятился и выскочил из квартиры, на автомате захлопнул за собой дверь. Прислонился к стене, согнулся, тяжело дыша и всхлипывая.
Пришло ледяное осознание реальности происходящего, до этого все воспринималось как сквозь мутное стекло.
В ушах еще звучали чавканье и треск костей.
Свет на лестничной клетке погас.
Паника сдавила грудь.
Василий вскрикнул и махнул рукой, будя лампу. Она вспыхнула ровным холодным светом.
Пока свет горел. Но скоро перестанет.
Драгоценные секунды убегали – не отмотать назад, жизнь – не футаж на монтажном столе.
Василий распрямился, поморщился от боли в спине (об стену он приложился хорошенько), вытер лицо краем футболки и…
…повесил трубку. Толик забил мозги, он горел от нетерпения, как ребенок, приплясывающий в ожидании подарка на день рождения. Это начинало раздражать.
Василий посидел на кухне, листая ленту новостей, дождался визга чайника, залил кофе и вернулся в комнату.
На разобранной кровати, опираясь на подушку, сидел плюшевый розовый медвежонок с красным бантом, Василий подмигнул ему, поднял, локтем выключил свет и сел за компьютер. Поставил чашку на стол, медведя посадил на колени.
Сияние двух мониторов пленкой легло на лицо. Василий надел наушники, отхлебнул кофе, погладил медведя по голове.
На первом мониторе было открыто монтажное окно Premiere. Василий стал водить ползунком по ленте таймлайна снова и снова, ища место, подходящее для обрезки и вставки перехода. Мельком посмотрел на второй экран, где на паузе застыл черновой монтаж. Коричневая гэдээровская стенка с книгами и хрусталем смазана, изображение зернистое, покрытое артефактами. Это он вырежет.
Толик, конечно, постарался. Оцифровкой и реставрацией материала занимался он. Чудо, что кассеты сохранились, не размагнитились, не стали просто бесполезным куском пластика.
У Дианы Романовны была очень крутая VHS-камера, хотя тогда любая камера показалась бы им чудом. Она стала последним подарком от ухажера, крайне обеспеченного мужчины, который не любил говорить о своей работе, а если все же приходилось, путался в деталях.
Он знал о любви Дианы Романовны к кино. И мог бы стать ее супругом, если бы не погиб под колесами автомобиля.
Ей было за сорок, ближе к пятидесяти, муж умер рано, сын уехал искать счастья в столице, а последняя вспышка надежды на тихое счастье растворилась в свете фар.
Как и многие взрослые, совершенно не понимая, что происходит вокруг, оглушенная временем – фрагмент старого мира, который ветер уже нес в новые, пугающие земли, – Диана Романовна просто по инерции продолжала заниматься тем, что лучше всего у нее получалось: преподавала в школе.
Возможно, Васька и Толик никогда не подружились бы с ней по-настоящему, если бы не видеосалон.
Тогда они уже отживали свое, магнитофоны стали доступнее. Впрочем, еще не настолько, чтобы стоять в каждом доме. Поэтому в темном подвальном помещении, где воняло сыростью и тальком, народу хватало. С экрана лилось кино, и постепенно не оставалось ничего, кроме него. Оно затягивало Ваську и Тольку в другие места, к другим людям. Там в небеса уходили небоскребы, словно вавилонские башни, там все были героями, никакой неопределенности, только твердое будущее и понятная цель, которую к финальным титрам красивые люди с экрана обязательно достигнут.
Друзья заметили учительницу на заднем ряду. Она уставилась в экран, приоткрыла рот и в этом мгновении преобразилась. Годы спали с нее, она стала на десяток лет моложе, чем женщина, что стояла днем у доски.
Почувствовав взгляд, Диана Романовна улыбнулась ребятам и помахала рукой.
После сеанса они втроем обсуждали фильм по дороге домой. И разницы лет между ними не было, они говорили на одном уровне, восхищенные, восторженные, спасенные от серости и пыли времени.
Разумеется, они подружились по-настоящему.
Примерно через год Диана Романовна подозвала друзей после урока и сказала, что ждет их вечером в гости.
Она жила в маленькой квартире с длинной гэдээровской стенкой. Диана Романовна открыла скрипнувшие дверцы и достала камеру. Друзья охнули в два голоса.
Диана Романовна показала им самое дорогое, что у нее было, и рассказала о своей мечте.
Она хотела снять кино. И просила их помочь.
– Хотите стать звездами экрана? – улыбалась она.
Толик с Васькой, конечно же, хотели.
Василий уловил момент. Удалил ненужный фрагмент, вставил затемнение, закрыл глаза, прижал медвежонка к груди…
…Два мальчика, один худой и черноволосый, другой рыжий и полный, Васька и Толька, сидят на диване.
Полный всхлипывает и прикрывает лицо руками, но если остановить видео и посмотреть внимательно, то можно заметить, что мальчик улыбается, сдерживает смех.
Худой хлопает друга по плечу и нарочито бодро говорит:
– Ну, ты чего нюни развесил?!
– Задолбали они. Все! Вот почему я у тебя торчу? Эти проходу не дают, бабушка говорит, молиться надо, но бог не слышит. Не хочет он меня слышать!
Василий подумал, что они все-таки очень старались играть, хотя, разумеется, никаких театральных кружков не посещали. Искусственность чувствовалась во всем, но для безбюджетного дилетантского фильма вышло недурно, в их профанстве даже был своеобразный шарм. Как и в цифровых шумах, дрожании камеры, неумело взятых ракурсах. Музейная витрина, внутри которой навечно застыли дети, не подозревающие, какой окажется их долгая деформация во взрослых.
– Тогда зачем он нам? Мы придумаем своих богов.
– Каких?
– А каких хочешь!
…Толик ждал у редакции канала, сидел на багажнике машины.
– Ну, как рабочий денек?
– Если бы не твоя рожа, прекрасно бы завершился.
– Давай в бар, я по пивасу, ты по квасу.
– Ты на машине.
– Так ты же по квасу! Не гондонься, авось, не забыл, как баранку крутить. Новости хорошие. Я нашел!
– Что именно? Если бабу, не поверю, прости.
– Кассеты.
Василий нахмурился, и Толик хлопнул его по плечу. На веснушчатом лице засияла такая широкая улыбка, что, казалось, харя вот-вот треснет.
– Кино! Что мы с Дианой Романовной снимали.
– Где? Я думал…
– Ну, допустим, не я нашел, а меня. Но это детали! – Толик вздохнул. – Сынок приезжал, квартиру продает, и они все время там, в комнате, приныканные лежали. Кассеты подписаны, типа, «Васька Долгов и Толька Репин – сцена третья», он и вспомнил, как мамка рассказывала, что учеников снимает. Нашел меня во «ВКонтакте», написал, мы созвонились. Предложил забрать, чтобы не выкидывать. А там все, что мы отсняли. И-и-и-и-и… вроде живое!
– После стольких лет? В пустой квартире? Разве пленка не размагничивается?
– Без перемотки – да, размагничивается. Но тут… Приколись, изображение мало того что живое, так еще и не совсем жопное. Херовое, но смотрибельное. Чудеса. Да похер. Блин, натурально привет из прошлого. Ты мелкий такой уродливый был. Впрочем, сейчас хуже.
Василий невольно улыбнулся, вспоминая съемки и как сияющая от радости Диана Романовна уговаривала их вылезти из речки.
– Оцифровать – не проблема, – сказал Толик.
– Ладно, я по квасу, ты по пивасу, – кивнул Василий.
Толик руководил фотоателье, где, помимо прочего, реставрировали старые кассетные записи.
Они оба, хоть и по-разному, связали жизни с запечатленными на пленке и в цифре мгновениями. В этом влияние Дианы Романовны сложно переоценить.
Василий пять лет отработал в «Останкино», и до сих пор ему иногда снились длинные запутанные коридоры, где никогда не умолкало эхо шагов и ругани. На шестом году случилась… проблема, и он вылетел оттуда. Вернулся в родное гнездо, где его навыкам нашлось место на региональном канале, настойчиво державшем оборону против перехода всего медиаконтента в Интернет. Получал много меньше, но, если приплюсовать фриланс, на жизнь вполне хватало.
– Ау! Земля вызывает майора Тома! – сказал Толик, крутя колесико магнитолы.
– Да… Да… Так о чем ты?
– Мудак ее сын. Вот о чем. Я прямо спросил, собирается он хоть разок к ней на кладбище съездить, а он заменжевался. «Да, да, – говорит, – конечно». А я же вижу, брешет. Слушай, я сказал: так и так, мы с другом скинулись, памятник новый поставили, плитку у могилы выложили, а он: «Спасибо». И все. Спасибо. Мудак.
– Думал, он деньги за памятник отдаст?
– Пусть лучше в трубочку свернет и себе в сраку засунет. Уже дед, о вечном думать пора, а он не может к матери на могилу съездить. Мудло. Квартирку продает, внучкам надо на угол в Москве денюшку собрать. А на мать похер до сих пор. Если бы не он, Диана Романовна, может…
– Толь, нет, не может. Ты ее «сценарий» помнишь? Это же… Ну стремно, если честно. Мы детьми были, ничего не понимали, а она… болела.
– Но с нами-то находила отдушину! Она нас любила! Слушай, давай не будем о плохом. У меня идея…
– Мне она не понравится?
– Предстоит работа.
– Не понравится.
– Смонтируем фильм. Я не все отсмотрел, но там, походу, материал полностью. Это было бы… правильно. Вырежешь лишнее, пошаманишь там и… Зальем в Сеть, например! Слушай, сейчас это модно! Многие вспоминают кооперативное кино, любительские поделки тех лет. Ностальгия в моде! Если хоть кто-то посмотрит, что она придумала, хоть пара человек, это будет правильно. Слушай, то, что кассеты сохранились так хорошо, – знак, что ли, не знаю. Это правильно.
– Угу, а мы станем звездами экрана, как она обещала.
– Мы уже вряд ли, глянь, какое брюхо я отрастил, а ты живой скелет. А вот те пацаны, которыми мы были… Почему нет? Или, если совсем все плохо получится, себе оставим. Как память. Но это ее мечта была, Вась. Снять настоящий фильм. И она сняла. Осталось смонтировать.
– Я понял.
– И что скажешь?
– Ты же не отстанешь, – сказал Василий, стараясь не подать виду, что идея пришлась ему по душе.
…Общий план реки. Солнце играет на воде блестками. Смена кадра. На берегу сидят ребята.
«Деревенскую» часть записали буквально одним днем, поехав в деревню, где выросла Диана Романовна. Родителям они так и сказали: фильм едем снимать. Мама Васьки рассмеялась и похлопала учительницу по плечу, а отец и мать Толика собрали им в дорогу небольшой пакетик. «Перекусите, киношники».
Приехали на место ранним утром на провонявшем бензином душном автобусе и сразу пошли к реке. Ребята прыгнули купаться, а Диана Романовна стояла у кромки воды, снимала их улыбающиеся рожи, не жалея пленки, только изредка покрикивала, что пора уже делать кино. Но, кажется, в тот момент она была счастлива не меньше, чем дети.
– Ну, вот и придумали! – говорит худой, водя отломанной веткой по песку.
– Да ну, глупости какие.
– Не глупости! Они ведь одни из главных на деревне! –Василий вздрогнул от того, как убедительно это прозвучало. – Если мы сильно-пресильно поверим, то они станут настоящими. Богами. Защитниками.
– Правда?
Смена кадра.Тут Василий вырезал запинку и то, как он, маленький, сверяется со сценарием, написанным от руки в толстой тетради, которую он прячет за спиной. Таких запинок и сверок хватало по всему хронометражу.
– Правда, – подтверждает худой мальчик. – Поверь. Это самое главное. Их всегда было трое. Петух, собака и свинья. С криком петуха приходит темнота. Собачий лай прогоняет чужих. А свинья…
…закончил под утро. Отсмотрел и результатом остался доволен.
Отпуск тек медленно, и Василия радовала возможность отвлекаться от мыслей, накатывающих в моменты безделья. Впервые за долгое время он занимался проектом, который ему искренне нравился.
Кино вышло коротким: двадцать минут. Но смотрелось занимательно, Василий ожидал, что будет намного хуже.
По-хорошему, проект готов. Осталось подправить звук и наложить музыку. Он уже пошарил по стокам и выбрал несколько композиций. Впрочем, большую часть времени отлично должны работать тишина и шорохи.
За чисткой аудио он хотел обратиться к знакомому звукачу, уже убедил Тольку хорошенько проставиться.
Еще фильму нужно придумать название. Диана Романовна этого так и не сделала.
…Москву к вечеру окутал туман. Среди белесого моря окна многоэтажек сияли потусторонним светом.
Василий приложился к бутылке и стал загнанным зверем ходить из комнаты в комнату.
На столе запрыгал телефон, выводя трели финской польки.
Василий подбежал, схватил мобильник. Звонили с работы. Наверняка просят выйти в выходные.
– Пошли вы…
Он раздраженно ткнул в красный круг и опять попытался дозвониться до Лены.
«Телефон не отвечает…»
Василий отбил жене сообщение.
«Так не делается!!! перезвони».
Подумал и добавил:
«Прости пожалуйста».
– С-с-с-сука… – прошипел он и упал на диван.
На подлокотнике лежал плюшевый мишка Вовки, розовый, с ярко-красным бантом. Цветовая гамма не для мальчика, но сын его обожал, не расставался. И пусть Лена собрала большую часть вещей, она обязательно вернется за игрушкой. Вовка не отстанет. Он без него очень плохо засыпал, кошмары снились, зато с игрушкой в обнимку дрых, не добудишься.
Надо уже с этим что-то делать. Взрослый ведь пацан!
Василий схватил медведя за шею, швырнул в стену, пнул игрушку и пошел на кухню.
Хлебал весь вечер и полночи, пока не заснул, уронив голову на стол.
Утром его разбудила настойчивая, повторяющаяся вновь и вновь финская полька.
Он нашарил телефон.
– Да… – Горло пересохло, в затылке раскатисто гремел набат.
– Василий Долгов? – спросил незнакомый мужской голос.
– Зависит от того, кто спрашивает. – Василий взял бутылку и влил в себя остатки водки.
– …Звоню по поводу вашей жены и сына…
…Проведать заболевшую Диану Романовну Васька пошел один.
Толька недавно получил хорошенький нагоняй от родителей за целый букет двоек, но больше за попытку соскрести одну лезвием, так что ближайшую неделю ему сулило выходить из квартиры лишь в школу.
Догорало бабье лето, последние теплые деньки собирались рассы́паться засохшими листьями.
Васька взлетел по лестнице, потянулся и зажал круглую черную кнопку. Зачирикали птицы.
Диана Романовна не открывала долго.
Дверь наконец скрипнула, и Васька поначалу не узнал женщину на пороге. Она стала тенью себя прошлой, побледнела, лицо осунулось, а под глазами появились огромные мешки. Она посмотрела на Ваську и тепло улыбнулась.
– Здравствуйте! – сказал он. – Как вы? Толька тоже хотел прийти, но…
– На пороге не стой, заходи.
Васька принялся расшнуровывать кроссовки.
– Мама тут вам собрала…
– Не нужно было…
Они вошли в комнату. На улице припекало, духота грозила родить дождь, но в квартире было холодно, Васька обнял себя за плечи, его взгляд скользнул по стенке, дивану, узорчатому ковру на полу и…
Он охнул, подбежал, упал на колени и не сдержал слез.
Рядом с диваном лежала разбитая камера. Васька аккуратно коснулся расколотой мечты и поднял глаза на Диану Романовну.
– Я… случайно уронила.
– Мне так жаль! Мне очень-очень жаль! Мы купим новую! Скинемся и…
– Скинетесь? – улыбнулась она.
– Да! Я знаю, что они дорогие, но купим попроще, не расстраивайтесь, и…
– Васёк-василек, я не расстраиваюсь. И ты не расстраивайся.
Васька кивнул:
– Фильм успели снять!
Диана Романовна села на диван, положила ладонь на голову Васьки и грустно сказала:
– Да, успели. Какой-то темный он у нас по сценарию, нет?
– Ужастик же!
– Да… Но в ужастиках герои обычно побеждают зло, а…
– Диана Романовна, – серьезно посмотрел на учительницу Васька, – ужастики для того, чтобы пугаться! И все.
– Знаешь, мне кажется, этот мир достаточно темный и без того… Нет просвета. И вот кого винить? Если это мы сами… вырезали из него все хорошее и упиваемся темнотой. Ножницами свет «чик-чик», и не замечаем больше. Кого винить в том, что, кроме темноты, ничего не остается?
Васька не знал, что ответить. Он не совсем понимал, о чем говорит Диана Романовна.
– В любом случае, – продолжила она, – кино пока не закончить. Я идеей загорелась, но ничегошеньки не продумала. Монтировать не на чем. Видак монтажный купить? Так я узнавала, там такие бабки… И не достать, даже если бы и были, если только из Москвы сына просить… Но денег нет, Васёк… Но посмотрим, придумаем что-нибудь. Если что, просто время хорошо провели. Вы там такие прикольные! А помнишь дядю Витю?! Ну, который колдуна играл? Как он над нами ухохатывался…
– Мы найдем… Я маму попрошу. У нее знакомый…
– Найдете, конечно. Хочешь забрать кассеты пока? Нет, правда. Пока ищем варианты…
– Нет. Пусть лучше у вас.
Ваське очень не нравилось выражение лица Дианы Романовны: она улыбалась, но будто по привычке. Словно натянула маску, за которой скрывалось другое лицо. Горькое, тоскливое, больное.
И он спросил напрямик:
– Случилось чего?
Диана Романовна помолчала, уголки губ опустились, в глазах блеснула влага, и Ваське сильно-сильно захотелось обнять ее, успокоить, сказать, что все будет хорошо. Он бы так и сделал, но она мгновенно встала, отвесила ему легкий подзатыльник и сказала:
– Сильно поругалась с сыном.
– Из-за чего?
– Ерунда… Я просто очень сильно боюсь остаться совсем одна. Я понимаю, у него своя жизнь, свои мысли, он далеко, но… Мне одиноко бывает.
– Так вы не одна. Я тут. И Толька. Мамке моей вы нравитесь, она вас в гости снова зовет! Ну, когда выздоровеете.
– Твоя правда. Не одна. Есть еще петух, собака и свинья.
Васька недоуменно улыбнулся, помолчал, а потом хрюкнул.
– Знаешь, как я их придумала? Я вам не рассказывала?
– Не-а.
На самом деле она говорила про это во время съемок летом, но Васька забыл, а признаться было стыдно.
– Ну, я в той деревне росла… Друзей не было, не могла поладить с другими ребятами, это сейчас там старики одни, а когда я росла, много молодых жило, и детей много, но я все равно ни с кем не дружила. И… тогда веру совсем-совсем не приветствовали, а все равно неверующего сложно было найти. Но мне всегда казалось это глупостью. Этот бог так далеко и ни на одну молитву не ответил. И я решила придумать своих, которые всегда рядом. И стала молиться животным. Глупость какая… Но бог далеко, а животные близко – такая логика. Мне просто нужны были друзья, сейчас понимаю. Но, веришь не веришь, иногда помогало. Кто главные на деревне? Петух, собака и свинья.
– А корова? Или лошадь?!
– В мой пантеон они не вошли, хотя вроде подумывала включить. – Диана Романовна пожала плечами. – Ерунда. Обидно, если моим единственным наследием станет сценарий глупого ужастика.
– Ничего он не глупый! И лучше еще напишете!
– Как скажешь, Васёк-василек. Ладно, пойдем, посмотрим, что там твоя мамка мне собрала… Забудем пока про фильм и просто…
Через неделю Диана Романовна вышла с больничного.
А зимой ее похоронили. Кино осталось незаконченным, повисло фрагментами в вечном «пока».
Хлестал ветер, гнал крупные хлопья снега, мороз хотел превратить слезы на щеках в ледышки, в острые осколки, как в той сказке про потерянного в королевстве льда мальчика.
Васька с Толькой прижимались друг к другу и смотрели, как гроб опускают в ровную яму.
Сзади стояли мама Васьки и родители Тольки. Перешептывались, но голоса заглушал ветер. Впереди дети и педагоги ежились от холода, прятали руки в карманы, а лица в воротники и шарфы.
Сын Дианы Романовны на похороны не приехал.
Васька обвел взглядом небольшую толпу и сфокусировался на яме. Скоро в мире не осталось ничего, кроме этого ровного прямоугольного провала, ведущего в темноту, из которой нет выхода, сколько оледеневших осколков ни урони из глаз, сколько слов «вечность» из них потом ни собери. Если бы была возможность, он бы попытался собрать не «вечность», как мальчик из сказки, а другое слово, пусть льдинки разодрали бы ладони до крови, пусть на это ушло бы много-много лет, он бы пытался и пытался, но…
Возможности не было.
Васька весь дрожал, хотел вспомнить радостную Диану Романовну, но в уме у него лишь вертелась снежная карусель.
Рябь на экране телевизора.
Шум на кассетной записи.
Снежные хлопья все росли и обратились под конец в трех огромных животных.
Василий отвернулся от ямы, уткнулся Тольке в плечо. Казалось, ледяной воздух сковывает цепями. Они сжимали душу, контролировали каждую мысль, каждую эмоцию. Запрещали даже пытаться вспомнить хорошее. И, поддаваясь контролю, приказу, он приглушенно завыл.
Слово не собрать. Остается только плакать.
Никто ничего им не рассказал. Погибла. Точка.
Но шила в мешке не утаишь. Старшаки громко и довольно обсуждали, что Диана Романовна покончила с собой. Повесилась.
Васька спросил об этом маму, та вздохнула, отложила вязание и сказала:
– Иногда все бывает сложно.
Теперь, кроме боли и грусти, Васька почувствовал, что его… предали. Как она могла так поступить?! Как она могла бросить их с Толькой?!
Очень редко, в самых глубоких температурных снах, Диана Романовна стала приходить к нему. В руках она держала петуха, красного, как последний закат, у ее ног лежала собака, черная, как слепая ярость, а за спиной до самого потолка возвышалась свинья, огромная и белая, как боль.
Диана Романовна молчала, ведь она была мертва, ее шея сломана, а поперек горла тянулась…
…Василий поправил сползший шарф, спрятал красную, до сих пор саднящую борозду.
Толик вел машину, молчал, иногда злобно постреливал взглядом в сторону друга, а потом наконец сказал:
– Ты дебил.
И не поспоришь.
Василия еще трясло, тело ощущалось таким легким, что, казалось, если бы не ремень безопасности, он бы воздушным шариком взлетел к крыше. Мысли текли вяло, заторможенно. Последствия транквилизаторов, которыми его в лошадиных дозах пичкали в наблюдательной палате на протяжении двух дней, пока Толик не примчался в Москву и не забрал его из дурки.
– Сколько… – прохрипел Василий.
– Что?
– Сколько… дал… на лапу… врачам… я верну…
– Иди на хер.
– Прости… Прости…те.
Он закрыл глаза.
Зря.
Даже через остаточное феназепамовое опьянение к нему пробивались образы, утягивали в водоворот.
Василий всегда думал, что под транквилизаторами не бывает снов, но в его случае они лишь закрывали двери к побегу из кошмаров. Когда засыпал, оказывался среди мелькающих картинок-осколков-льдинок-фрагментов без возможности отвести взгляд.
Он ущипнул себя, сигнал о боли дошел до мозга медленно, с задержкой.
– Толь… Я не хочу спать… Толкай, если я…
– А нужно! Слушай, сейчас тебе и нужно проспаться!
– Я убил их, Толь.
Толик отпустил руль, влепил Василию пощечину, выровнял машину и выпалил:
– Нет, долбоящер! Не ты! И не надо никаких «если бы»… Тебе нужно нормально проспаться.
«Да, – подумал Василий, – наверное, нужно».
После звонка тем утром он мгновенно протрезвел.
Василий выдержал все: долгие разговоры, опознание, поход в ритуалку и расспросы вежливой девочки о том, какие гробы ему по финансам.
Он перенес похороны, поминки, не выпил ни капли, теща выла ему в плечо и называла сыном, он едва сдерживался, чтобы не оттолкнуть эту раскрасневшуюся вонючую тетку.
Ему хотелось поговорить с настоящей матерью, но она давно умерла и, если этот мирок подразумевает наличие рая, встретилась с внуком и невесткой, а Василий никогда не будет рядом с ними.
«И хорошо», – думал он.
Вечером набрал Тольку, выслушал соболезнования, друг грозил немедленно приехать, но Василий сказал, что все нормально. Не стоит. Увидятся еще.
– Я билеты возьму. Сам привалю. Давно дома не был, – соврал он.
Мир почернел, краски исчезли, выгорели в пламени, осталась одна копоть.
На следующий день после поминок Василий купил несколько бутылок водки.
Он хотел напиться, но трезветь в его планы не входило.
Все с этого и началось. Со сраного корпоратива. Он буквально приполз домой. Лена нашла его спящим на ступеньках между этажами и еле растолкала.
– Последняя капля, – сказала она, а Василий брел в спальню, сосредоточившись на одной цели: не упасть.
Они ведь говорили, что у него проблемы и им нужно справляться вместе, но Лена, пока он отсыпался, собрала вещи. Увезла сына.
Лена хотела просто проучить, переждать в квартире подруги, та уехала в отпуск и оставила ключи, просила поливать цветы. Наверняка Лена собиралась вернуться домой к ночи, максимум – на следующий день, к тому моменту Василий точно извлек бы урок.
Так он, по крайней мере, хотел думать.
В одной из соседних квартир протекал газ.
Запаха никто не заметил или не обратил внимания.
Как бы то ни было, взрыв.
Пожар.
– Они…
– Они вышли на лестницу, нужно было на балкон, тогда могли бы… ой… извините… Нет… не страдали, если вы об этом, – говорил патологоанатом, застенчивый парень, старающийся не поднимать глаз. – Угарный газ вытесняет кислород, они потеряли сознание до того… Это как… уснуть. Задыхаться вообще не больно. Обгорели после. Это точно. Им не было больно.
«Врал ли он?» – думал Василий и вливал в себя стопку за стопкой.
Дни смазались, превратились во фрагменты, из которых, как ни старайся, единой картины не сложишь.
Он помнил, как стоял на кассе в одних пижамных штанах и засаленной футболке, несмотря на околоминусовую температуру, и тряс рукой, сжимая купюры, а чернота мира била в голову оглушительным петушиным криком, утверждающим, что утро никогда не наступит.
Помнил, как плакал, разговаривая с Толиком по телефону, просил за все прощения, затем во внезапной вспышке пьяной злобы послал друга и вылил на него поток желчной гадости, оскорбляя, стараясь зацепить как можно больнее. И голос Василия, полный отчаяния и ярости, в этот момент походил на собачий лай.
Помнил, как бросил смартфон и взял Ленину скакалку. Матерясь, попытался снять с крючка люстру, уронил, и она с грохотом разбилась на десятки осколков, напоминающих льдинки. Он посмотрел на них, сплюнул, поднялся на табурет, обмотал один конец скакалки вокруг шеи, другой завязал на крючке. Ему почудился топот за спиной, а перед падением он увидел, как на середину комнаты неспешно, вразвалку вышло огромное белое животное, а затем…
Шею сдавило, крик не вырвался наружу, мир исчез в красно-черной вспышке, Василий вцепился в веревку, забился в воздухе и…
Патологоанатом врал. Задыхаться – очень больно.
Все так и происходит.
Мир почернел после смерти жены и сына, из него исчез весь свет. Это закричал петух.
Василий орал в телефон: «Пошел на хер!» Это лаяла собака.
И вот теперь он висел, задыхался. Через хрип и шум крови в ушах до него доносились тяжелый стук копыт, похрюкивание, свистящее дыхание.
Она здесь, и она голодна.
Крючок под его весом вырвался из потолка вместе с куском побелки. Василий рухнул на пол в осколки люстры, ударился затылком и потерял сознание.
В себя пришел уже в машине скорой, прикованным к каталке.
Когда вернулся из магазина с очередной порцией бухла, забыл закрыть дверь, соседи вызвали полицию на его крики в смартфон и грохот.
– Что… дальше? – спросил Василий, вынырнув из ледяного кошмара в духоту машины.
Толик вздохнул:
– Тебя ждет охеренный детокс. Под моим чутким руководством, а не этих рвачей. Пока у меня не перебздишься…
– Нет… Я не про это. Чтодальше?
– Дальше – жизнь, друг. Жизнь.
…Внутренности Толика вытянуты из живота, словно магнитная лента из разбитой VHS-кассеты. Их жевали, сочатся коричнево-красной кашей. Ног нет до бедер, пах – кровавое месиво.
Василий подбегает к трупу в коридоре, хватает за плечи, и пальцы погружаются в рваную рану. Он отскакивает и ошарашенно смотрит на покойника.
Она объела Толика на кухне, затем выплюнула обратно. Чтобы Василий увидел, что совсем скоро ждет и его.
Василий бледнеет, до крови прокусывает губу, сглатывает и, дрожа, идет в прихожую.
По щекам текут слезы. Его трясет, как после недельного запоя, когда невозможно удержать даже стопку.
Слышит крик петуха и выбегает в подъезд…
…На лавочке у деревянного дома сидит подтянутый старик, загадочно улыбается в камеру. Смена кадра. Мальчики подходят к старику, излагают просьбу.
– Значит, богов своих захотели?
Они кивают.
– Есть место одно… Но опасно там.
– Мы не боимся, – говорит худой.
– Ни капельки, – подтверждает полный.
Васька, Толька и старик едва сдерживали смех. Дядя Витя, игравший колдуна, был смешливым, бодрым дедком и охотно согласился сняться. «Я ведь Дианку, когда она меньше вас была, знал, – хвастал он. – Постоянно между домами носилась, всякое выдумывала. Так ведь, Диан? Не красней. Давай твое кино снимать. Значится, я страшный портельщик?»
– Стоит тут дом. Только его не строили. Сам появился, говорят. За одну ночь. Утром деревенские встали, а он на отшибе, мрачный, черный. Не жил в нем никто никогда, стороной обходят все. Немцы в сорок втором хаты подряд палили, но его не тронули. Глубоко фундамент у дома-то уходит. В место, где все боги мира рождаются. То, что вам надо.
Тревожная музыка(взятая со стока). Деревенская дорога. Вдалеке три силуэта. Медленно приближаются к камере, превращаясь в старика и двух мальчиков.
Переход с затемнением.
Съемка из сеней. Скрипит дверь, на доски ложится полоска света, затем входит троица.
Следующий кадр.
Широкая комната. Помещение пустое. Доски пола и стен почернели от плесени и гнили.
Василий вспомнил, как они спрашивали Диану Романовну: «А вы правда тут выросли?» Она смеялась и отвечала: «Да, но раньше здесь все было иначе. Покрасивей. Годы никого не щадят, да, Вить?»
Старик шепчет что-то на ухо мальчикам и вручает по мелку, потом спрашивает:
– Запомнили?
Дети кивают.
– Проговорите клятву, а потом обязательно перемешайте ее слова, как с ходу придет на ум, и тут же запишите. Так точно услышат.
Худой мальчик медлит.
Полный делает шаг к стене и говорит:
– Верю в тебя, кличущий не утро, но ночь!
И пишет крошащимся мелом.
Перебивка. Кричащий петух. Кривая надпись на сгнившей древесине:«в ночь кличущий верю тебя но утро не».
Один есть.
– Верю в тебя, гонительница пришлых!
Перебивка. Морда черной собаки, рычащей в камеру. Надпись:«гонительница тебя верю в пришлых».
Второй есть.
– Верю в тебя, последняя из всех. Пожирательница! Ненасытная!
Перебивка. Свинья лежит на боку и меланхолично смотрит глазами-бусинками. Надпись:«из всех ненасытная в тебя пожирательница последняя верю».
Третий есть.
Диана Романовна была больна. Это точно. Они были детьми, но дядя Витя, дурак, мог бы и забеспокоиться. Понять. Поговорить с ней.
Петуха и свинью Диана Романовна отсняла в хозяйстве у дяди Вити. А вот с собакой помогла соседка, крепкая женщина лет сорока, она посмеялась, но вывела огромного черного метиса со двора. Самым сложным было заставить пса зарычать; он, увы, был добрейшим существом, намеревался облизать всех и все вокруг, включая объектив камеры, и проявлять агрессию никак не собирался. Пришлось долго играть с ним, снова и снова отнимать палку, прежде чем удалось добиться хотя бы малейшего рыка.
– Эй, а ты?! Испугался, что ли?! – говорит полный.
Худой мальчик раздумывает, подходит, произносит клятвы и медленно пишет перепутанные слова.
– Ну, вот и все, – улыбается в камеру старик. – Боги готовы.
– Так просто? – спрашивает худой.
– Так просто.
– Что дальше?! – волнуется полный.
Затемнение.
На следующем кадре мальчики одни.
– Куда делся старик?! – притворно удивляется худой.
– Что дальше?! – повторяет полный.
Раздается крик петуха.
Кукареканье наложил Василий, тогда они просто делали серьезные лица, а Диана Романовна предлагала им фантазировать.
Полный мальчик вскрикивает, худой смотрит на друга с недоверием:
– Ты чего?!
– Ты не слышал?!
– Нет…
– Петух прокричал.
…Толик досмотрел финальный монтаж с очищенным звуком, откинулся в кресле и довольно улыбнулся:
– Ну а что, не шедевр, но…
– …Для съемочной группы из учительницы и двух детей – неплохо?
– С языка снял. Блин, такая дичь, конечно, но потенциал какой! Нам бы тогда бюджетов побольше!
– Что дальше?
– Залью на Ютуб и раскидаю по группам фанатов перестроечных поделок. Вдруг кого зацепит, он и расшарит. А если и нет, то…
– Кино мы доделали. Память почтили.
– Именно! Мы молодцы!
…Василий понял, что больше не может держаться.
Езда убаюкивала, Толик молчал, радиоведущий монотонно зачитывал новости, и голова Василия становилась все тяжелее, он прислонился к стеклу, смотрел на мелькающие столбы и маленькие домики, пока не отрубился.
И вот они с Ленкой и Вовой приехали к Толику в гости. Он гордо показывал им фотоателье. Небольшой светлый зал с панорамными окнами, вдоль стены тянется витрина с рамками, безделушками и примерами печати на футболках, кружках, брелоках.
Работница улыбнулась начальнику и запустила принтер, он загудел, зашелестели головки, вдалбливая чернила в глянец, и в лоток подачи выскользнуло первое фото. На нем испуганно улыбающийся Василий баюкает комок, запеленутый в красное одеяльце, а Лена придерживает мужа за плечо.
Следующий снимок принтер выплюнул быстрее.
Утренник в детском саду. Вовка в маске черной собачки на фоне украшенной елки.
Еще быстрее.
Лена, Василий и Вовка стоят у школы, Вовка с огромным белым букетом.
Быстрее.
Лена и Василий на годовщине свадьбы пьют, сцепившись руками, будто на брудершафт, Вовка сидит рядом и машет в камеру.
Быстрее.
Василий блюет в унитаз, а Лена отгоняет фотографа.
Быстрее.
Лена плачет, Вовка сидит у нее на коленях, обнимает плюшевого медведя.
Закричал петух, за панорамными окнами погасло солнце, заклубилась непроглядная темнота.
Снимки стали вылетать один за другим, без перерыва. Принтер гудел, словно буровая установка. Василий отступил, затыкая уши.
Фотографии, переполнив лоток, сыпались на пол.
Василий сидит в монтажной комнате «Останкино», берет у коллеги фляжку. Долгая бессонная ночь. Можно.
Василий пьет на кухне.
Лена и Вовка лежат на лестничной клетке, тонут в дыму.
Лена тянется к Вове, а он хочет обнять что-то невидимое, то, чего нет рядом, то, что в этот момент пинает его пьяный в умат отец.
Два прозекторских стола. Два обугленных трупа. Один побольше. Другой совсем маленький. Оба в позе боксера.
Тогда, при опознании, Василий разглядел каждую детальку: обрывок платья, впаянный в кожу Лены; Вовины руки, напоминающие тонкий сухой хворост…
Василий огляделся, ища поддержки, но залаяла собака. И Лена, и Вова, и Толик, и безымянная работница ушли в черноту дверного проема.
Василий почувствовал холод, ледяную скованность, промерзшие цепи, оплетающие саму его суть. Он будто снова стал мальчиком, застывшим перед могилой учительницы.
А принтер продолжал харкать снимками.
Василий заплакал, упал на колени и сгреб охапку фотографий.
Боковым зрением увидел черного метиса. Собака села рядом. От нее воняло перегаром.
Василий начал раскладывать фотографии.
В сказке мальчику было легче. Ему всего-то требовалось собрать из осколков льда слово «вечность». Василию же предстояло выложить из фотографий запоев и обгоревших трупов слово посложнее.
Он не уйдет отсюда, пока не получится.
А у него не получится.
Уже шла свинья. Она не спешила. И когда она войдет в ателье, Василий сам будет умолять, чтобы его сожрали.
Принтер гудел так, что дрожали стекла, грозили расколоться.
Василий переставлял фото местами, рвал, складывал обрывки, тасовал фрагменты, но результат не менялся. Иначе и быть не могло. Из смерти жизнь не создать. В ледяной игре разума не победить. От холодного жара осколков не спасут никакие рукавички.
Складывай, переставляй, тасуй, мальчик. Все равно выходят исключительно слова, воняющие формалином, гарью и кисло-горьким потом.
Герда не придет, ее не существует. Как нет и Снежной королевы, в общем-то.
Есть мальчик и фрагменты.
Нет. Только фрагменты. Ведь сознание мальчика – тоже давно уже просто ледяное крошево.
Собака зарычала и с разбегу прыгнула, толкая Василия боком, он начал отбиваться и саданул Толика по лицу.
Тот рассмеялся:
– Удар за удар? Уважаем. Ну как ты?
– Тормозни…
– Проблеваться? Ща…
Машина остановилась у обочины, Василий расплакался и бросился Толику на шею, повис гирей, друг похлопывал его по спине.
– Толька… Толян… Медведя дай.
– Какого медведя? Тебя белка нагнала?
– У меня в сумке. Ты закинул с вещами. Игрушка. Плюшевая. Дай мне, пожалуйста…
– Да, да, сек.
Василий обнял медведя, от мягкой макушки до сих пор пахло ромашковым мылом Вовки, или просто так казалось.
Машина тронулась.
Скоро Василий опять заснул, но на этот раз кошмары не пришли.
…По двору, сгорбившись, идет полный рыжий мальчик. Раздается собачий лай. Наплыв. Ближний план лица мальчика. Он вздрагивает, хмурится и вдруг расцветает улыбкой.
Мальчик резко разворачивается и быстрым шагом идет обратно.
Подходит к троим ребятам, пинающим мяч.
Сперва полного мальчика не замечают. Он кричит:
– Эй вы! Ну что, драться опять будете?! Хоть все налетайте!
Компания отрывается от игры. Все смотрят на мальчика.
Смена кадра, и вот уже видны только спины ребят, замерших по стойке смирно, затем они кричат и разбегаются прочь. Оставшись один, мальчик смеется, подбегает к брошенному мячу и пинает его.
За съемку в кино пацаны (Василий забыл имена, хотя потом иногда тусил с ними) получили от Дианы Романовны пачку сигарет. Не слишком педагогично, зато эффективно.
Мальчик идет домой. У подъезда курит женщина в красном платье.
Василий сглотнул. Мама была такой молодой, такой красивой, она игриво смотрела в камеру, наслаждалась каждой секундой коротенькой роли.
Женщина выпускает облако дыма, замечает мальчика, пятится. Спотыкается о бордюр. Падает.
Падение вышло настоящим, случайно зацепилась каблуком. Мама сидела на асфальте, дула на стесанный локоть и смеялась: «Чего не сделаешь ради искусства!»
Мальчик смотрит недоуменно.
– Собака должна прогнать только тех сволочей, – говорит он.
Следующая сцена. Мальчик стучит в дверь. Ждет, ходит по площадке, заложив руки за спину.
Открывает конопатый мужчина в шортах и майке.
– Пап!
Мужчина, вскрикнув, захлопывает дверь.
Мальчик сидит на ступенях. Его плечи трясутся.
«Ну и херь вы снимаете… – вздыхал отец Тольки. – Оксан, может, лучше ты? Они же не отстанут. Ладно, ладно… Не хочешь, как хочешь. Давайте ваше кино. Знай – будешь учиться в этом году, как в прошлом, этот момент реальностью станет».
Мальчик встает и спускается.
Камера долго снимает пыльное подъездное окно.
…Василия разбудил телефонный звонок, он поворочался, отложил мишку и дотянулся до смартфона. Толик. Часы показывали половину двенадцатого.
Лег пораньше, называется.
– Да?
– Вась… – Голос друга дрожал и, кажется, был заплаканным. Сердце Василия оборвалось. Что-то случилось. Очень плохое. За все годы дружбы он не слышал, чтобы Толик так разговаривал. – Приезжай. Пожалуйста.
– Сейчас такси вызову. Что случилось?!
– Я, походу, с ума схожу.
Когда Василий выбежал на улицу, такси уже ждало.
Рядом с подъездом Толика не горели фонари, Василий не сразу признал друга в темном силуэте на лавке.
– Что случилось?!
Толик поднял голову, в темноте Василий не мог разглядеть выражение его лица.
– Петух прокричал.
– Чего?.. Ты про фильм?
– Свет… Покажу.
Они подошли к подъезду, Толик приложил домофонный ключ к замку, на порог легла желтая полоска света.
Он зашел в подъезд, затрещало, свет замерцал и потух.
– Идем, идем.
Василий раскрыл рот и пошел следом. На каждом этаже свет гас, как только на лестничную клетку ступала нога Толика.
Они зашли в квартиру. На кухне горели свечи.
– Они держатся, но… Сам увидишь…
Толик подошел к ним. Яркие огоньки задрожали, как под порывом ветра, сморщились, уменьшились, потускнели до маленьких искорок.
– Твою… – выдохнул Василий. Толик всхлипнул и ушел в комнату.
Работал телевизор, горел монитор. Они не погасли, но яркость явно снизилась.
Толик упал на диван.
– Я задремал. Мне снилась… Мне снилась Диана Романовна. Что я сижу в ее квартире. Она сказала, все дело в нарезках. В фрагментах. Я запомнил всё. Блин, до последнего слова. Я сны не запоминаю же вообще, а тут…
– Что конкретно она сказала?!
– Ерунду. Нарезая, перемешивая, мы ненадолго ослабляем Контроль… Его цепи не так давят на нас… На эти мгновения остаемся только мы, только наша воля. Это и есть свобода. Потом Контроль снова застынет и зафиксирует, сделает твердым, реальным, что мы успели наворотить, но в момент нарезок он… ослаблен… и… «лишь нам выбирать, а мы уже выбрали». Так и сказала. А потом… Потом меня разбудил крик петуха. Я подскочил. Приснится же херня, думаю. Как из ее сценария… Включаю свет, и петух кричит опять. Громче. В комнате со мной. И…
– Свет погас.
– Да.
Этого не было в фильме, но описывалось в сценарии. С криком петуха приходит темнота, однако из-за невозможности наладить освещение от идеи пришлось отказаться. Василий обыграл это в медленном затемнении, но…
– Ты думаешь, это фильм? – спросил он.
– А что еще, по-твоему?! – развел руками Толик. – Мы его закончили, и происходит… это! Сон! С ней! Запомнил каждое слово! И, слушай, слушай, пленки… они не испортились за все время! Не размагнитились! Вот мать его! Сука! Точно они! Сука! Слушай, я не схожу с ума, сам все видишь. Или спишешь на перепады напряжения именно рядом со мной, на хер?!
– Я верю! Просто пытаюсь понять… Фильм не проклят. Мы прекрасно проводили время и…
– Но вот сейчас, сразу после того, как мы выложили его, происходит это! И она мне снится! И сраные бессмертные кассеты… Классический сюжет для ужастика, нет? Спусковой крючок для проклятия, порчи или чего там!
– И на хера ей нас проклинать?!
– Да, может, не нас. Просто злость! Слушай, она же самоубийца… Сука! Я! Не! Знаю! Понятно?!
Василий принялся ходить взад-вперед.
– Я боюсь… – продолжал Толик. – Дальше ведь собака, да? А потом…
– Нет! Фильм удалил?
– Ты спрашиваешь?! Первым делом. С Ютуба, с жесткого диска, с флешки. Так… Надо это и у тебя потереть.
Василий кивнул:
– И файлы в ателье. И пленки. Сожжем их.
– Да… Да… Поехали. Быстро.
В комнате раздался лай.
Собака вышла из тени прихожей, встряхнулась, обнажила белоснежные клыки и низко зарычала. Ее глаза были совершенно черными, цветом почти сливались со шкурой.
Собака сделала шаг.
Василий отступил, запутался в ногах, упал. Толик закрыл лицо руками и плакал.
Собака подошла к Василию, гавкнула прямо в лицо, из пасти несло паленым мясом, дымом, водкой.
Василий не пошевелился, стиснул зубы и, сдерживая стон, смотрел в ее глаза. В одно мгновение его выдернули из обычной жизни в фильм ужасов, но вместе с этим глубоко внутри он осознал, что ждал этого момента, знал, что все дороги, суммы всех ошибок, все фрагменты и несобранные льдинки должны привести сюда, к холодному дыханию псины, к ее немигающему взгляду.
По хребту бежало электричество, в животе тянуло, Василий отполз, собака шагнула следом.
Псина нависла над ним и гавкнула громче, на лицо капнули ледяные брызги слюны, в ее глазах запылали оранжевые огоньки.
– Она хочет, чтобы ты ушел, – тихо сказал Толик. – Со мной все. Беги. Лай прогоняет чужих. Она гонит тебя…
«Спасибо, без тебя, на хер, не догадался бы», – подумал Василий, поднял дрожащую руку и… кончиками пальцев дотронулся до морды собаки. С криком отдернул.
Шерсть была горячей, показалось, что он сунул пальцы в костер.
Собака зашлась диким лаем. Но не кидалась. Стояла на месте. В глазах-окнах плавали картинки, сменялись одна другой, как в слайд-шоу. Вот Лена падает на бетонный пол рядом с Вовкой, с лестницы валит дым, огонь пока не виден, но уже…
Василий медленно встал и пососал обожженные пальцы, посмотрел на плачущего Толика:
– Собака лает, караван… Толь, где ключи?
– А?..
– Очнись, твою мать! Где ключи от машины?! Я поведу. Что-то мне подсказывает, это добро пойдет за нами…
– Ты… Я… Уходи!
– Лай прогоняет чужих, помнишь? Я – не чужой, Толь. Я не уйду.
Василий почувствовал мрачное торжество, адреналин прогнал страх.
Он схватил со шкафа первую попавшуюся книжку и с размаху запустил в собаку. Та с гавканьем увернулась от томика Берроуза.
Василий рассмеялся, подошел к псине, и она отступила на шаг. Появилось желание хорошенько пнуть ее в бочину.
– Ничего ты не сделаешь. Ни хера, слышишь?! Это ведь не по сценарию, ты только тявкать можешь. Гав, сука! Гав! Иди в жопу! Ну, бог гондоний, гавкни еще раз, а то я не понял! Гав, мразота! – Он выдохнул, вытер со лба пот и сказал тише: – Поднимайся, Толь…
– Я, кажется…
– Подмоешься! Где ключи?!
Они сели в машину через полчаса, перед уходом Толик вытащил из компьютера жесткий диск и сунул в микроволновку.
Собака появилась на заднем сиденье на середине пути, хотя Василий захлопывал перед ней дверь.
Порой она полаивала, и тогда салон попеременно заполняла вонь гари, водки, сожженных тел. Не помогали открытые окна. Василий посмотрел в зеркало заднего вида. В глазах собаки по-прежнему мелькали картинки. Вот он лежит на диване, а Вовка толкает папу в бок, пытаясь разбудить…
Василий отвернулся.
…Два мальчика, один худой и черноволосый, другой рыжий и полный, Вася и Толька, сидят на ди-ване.
Почти полное повторение первой сцены, разве что одеты иначе.
– Почему ты не убегаешь? – спрашивает полный.
– Она просто гавкает. Я не брошу друга.
В комнате, разумеется, никого, кроме них, но ребята то и дело поглядывают в центр. Там пустота.
Но они видят что-то.
– Собака прогоняет всех! Я не так хотел! Это не боги!
– Я думаю, что боги. Просто злые. Мы ведь из-за злости вызывали, вот злые и пришли…
– Что мне делать?!
– Поедем в деревню, сотрем в избе клятвы, и тогда они уйдут! Тогда…
Хрюкает свинья. А затем протяжно визжит.
Мальчики замирают, переглядываются и одновременно поворачивают головы к двери, ведущей в прихожую. Там темно.
– Я не хочу… – говорит полный, но… встает.
Худой хватает его за локоть, и полный со злостью отталкивает друга.
Медленно, покачиваясь, идет к темному дверному проему, на пороге замирает, плечи вздрагивают. Хочет обернуться, но не делает этого.
Заходит в черноту.
Близкий план лица худого мальчика, растерянно глядящего мимо камеры.
Тишина.
Затем громкое липкое чавканье.
Мальчик зажимает уши, подтягивает колени к груди, сжимается в комок.
Он лежит и всхлипывает.
А свинья ест.
Затем тишина. Мальчик встает, делает несколько неуверенных шагов.
В квартире раздается крик петуха.
Камера снимает мальчика со спины, он дрожит.
Скоро раздастся собачий лай. Хрюканье свиньи.
Чавканье.
Мальчик стоит и ждет.
Затемнение, медленно переходящее в кромешный, непроглядный мрак.
Конец.
Белые буквы, появляющиеся на экране под микшированную какофонию из петушиного крика, лая и хрюканья.
Режиссер, оператор и сценарист: Диана Романовна Лирина.
В главных ролях: Василий Долгов, Анатолий Репин.
Также снимались…
…Они заехали в ателье, забрали кассеты и стерли данные с компьютера.
Во дворе у дома Василия вытащили пленки, свалили в кучу рядом с детской площадкой, полили жидкостью для розжига, и Толик бросил спичку.
Пламя вспыхнуло в ночи и заискрило в глазах всех троих. Собака гавкнула и начала нарезать круги у воняющего горелой пластмассой, чадящего костра.
– Получилось? Ведь получилось?! – Толик схватил Василия за рукав. – Теперь осталось у тебя удалить и…
Василий смотрел на плавящиеся кассеты. Детство, записанное на магнитной ленте, пожирал огонь.
«Мы все сделали не так», – понял он.
Сгорали улыбающаяся Диана Романовна, маленькие Вася и Толя, дядя Витя, подмигивающий в камеру, мама в красном платье и забавно хмурящийся отец Толика. Их прошлое плавилось и навсегда растворялось в беззвездном черном небе, но…
Петух, собака и свинья не сгорали. В расплавленном месиве исчезнет все, но они останутся.
– Твою-то… – прошептал Василий. – Она хотела помочь.
– Что? Кто? – Толик вздрогнул и ошалело посмотрел на друга.
– Диана Романовна. Все дело в нарезках. Я знаю, что делать. Ко мне! Быстро.
Они вбежали в квартиру, Василий включил компьютер, упал на кресло и стал барабанить пальцами по столу, операционная система, как назло, загружалась медленно, белое колесико долго вертелось на экране, но вот динамики приветственно пиликнули…
– Вась…
– Что?! Сейчас я…
– Собака, Вась! Она исчезла!
Василий оторвал взгляд от монитора и выругался.
– Гляди, свет наладился! Не моргает даже! Может, нужно было сжечь пленки, они одни прокляты, а остальное…
– Нет, Толь. Просто пришло время…
В прихожей затопотала свинья.
Мир замедлился, будто невидимый монтажер растянул скорость клипа.
Или это Василий, встрепанный, одновременно испуганный и возбужденный, остро ощущал все, подмечал каждую деталь. Видел, как Толик поднимает ногу, отводит глаза, в них плещутся извинения и…
Василий успел вскочить и ухватить друга за плечо прежде, чем тот сделал шаг. Потянул, но разница в весовой категории была не на его стороне. Толик схватил Василия за воротник и с силой оттолкнул. Он перевернул кресло и влетел в стену.
Толик всхлипнул:
– Прости… Сам спасайся… Время есть… Прости… Я – не по сценарию.
И ушел.
Грохнуло. Толик визгливо крикнул.
Василий зажал рот ладонями. Опомнился. Выбежал в коридор.
Толик лег на пороге между кухней и коридором, между тьмой и светом.
Свинья заполнила всю кухню, Василий не увидел ни ее головы, ни ног, сплошь белая, мерно вздымающаяся туша среди обломков стола, разбитой посуды, сдвинутой плиты.
Ноги Толика были совсем рядом с телом твари, носками почти касались ее.
Василий медленно подошел, схватил друга под мышки и, стараясь не смотреть на бога, потащил.
Свинье это не понравилось. Она вскинулась, отчего по полу прошла вибрация и, показалось, даже дрогнули стены, с невероятной скоростью бросилась вперед, схватила огромной пастью стопу, дернула, Толик с визгом выскользнул из рук Василия.
Захрустели кости, влажно хлюпнуло мясо.
Василий закричал, попятился и выскочил из квартиры, на автомате захлопнул за собой дверь…
…распрямился, поморщился от боли в спине (об стену он приложился хорошенько), вытер лицо краем футболки и отвесил себе пощечину.
Все дело в нарезках. В фрагментах.
Василий всхлипнул, развернулся, открыл дверь и зашел в прихожую.
Спросил, не глядя в кухню:
– Толь?!
Сквозь чавканье и хрюканье он едва расслышал ответ:
– Она… ест… медленно… Не могу закричать… не по сценарию… Беги…
– Я знаю, что делать. Держись!
Василий влетел в комнату, поднял стул и сел за компьютер.
Открыл папку с футажами. И выругался. Их стало больше. Еще вчера фрагментов было чуть больше двадцати, сейчас перевалило за двести.
Собери, сука, слово!
Василий наобум открыл файл из конца списка. Слишком темно, хотя на экране явно что-то происходило. Он выкрутил яркость на максималку, сглотнул и резко обернулся.
Василий в мониторе с легким опозданием повторил движение.
В реальности в центре комнаты не было никого. На экране в центре комнаты стояли безволосые обугленные силуэты. Один повыше. Другой совсем маленький. У ног первого (это Лена) ходил петух, второй (это Вова) пытался отодрать впаянные в тело руки-хворостинки, чтобы погладить черную собаку.
Василий закрыл файл. Вытер сопли кулаком. Включил следующий.
На записи он отталкивал стул, смахивал мониторы, пинал системный блок и убегал, захлебываясь рыданиями. Невидимая камера плыла следом.
Василий отчетливо представил, что ее держит Диана Романовна, лицо опухло и посинело, ноги не касаются пола, а петля, до сих пор обмотанная вокруг шеи, натянута до предела, уходит вверх и теряется в темноте.
Ему показали, как он смотрит на труп друга, который свинья вытолкнула обратно в коридор. Она хочет, чтобы Василий это видел.
Внутренности Толика вытянуты из живота, словно магнитная лента из разбитой VHS-кассеты…
…Василий выходит из подъезда, а петух продолжает кричать. Мир тонет в синих сумерках, тьма пятном клубится вокруг, тени выползают из углов, тянутся навстречу, и он, затравленно оглядываясь, бежит прочь, а вокруг гаснут фонари…
…Лай настигает его в круглосуточном супермаркете, куда он забегает, наверное, чтобы быть рядом с людьми…
Потолочные лампы гаснут, как только Василий переступает порог.
Собака возникает из темноты за спиной.
Охранник и кассир ошарашенно смотрят, ничего не понимая, собака прыгает в их сторону, оглушительно гавкает, и они с криком убегают, а Василий плачет…
…Свинья окунает окровавленную морду в разорванный живот еще живого Василия. Обездвиженного, желающего, но не способного заорать.
Она ест очень медленно. Наслаждается каждым мгновением. Отрывает кусок плоти и методично жует, смотря безучастными глазами.
Теперь – самое вкусное.
Тянет из живота кишки, одновременно жуя, и во все стороны брызгает…
…Василий закрыл футаж, желудок скрутило в спазме, еле сдержал рвоту.
Толик плакал.
Жив еще. Шанс есть.
Василий удалил финальный монтаж фильма, так и оставшегося без названия, рассортировал футажи по дате изменения и открыл первый.
Или никаких шансов нет. Никогда не было.
На экране огромная свинья пожирала ноги Василия, лежащего у компьютера.
Следующий.
Он хотел вскрыть себе горло осколком разбитой кружки. Неудачно. Услышал топот свиньи, опустил руку, кровь из царапины тоненькой струйкой сочилась на шею. Он улегся на пол и…
– Сука-а-а-а-а-а-а-а-а-а!
Василий схватил эту самую кружку и швырнул в стену.
Он не найдет нужных футажей. Это невозможно. С каждой секундой папка пухнет, файлов становится больше. Разные вариации одного конца.
Свинья разорвет тебя на фрагменты, мальчик. Слово из льдинок не собрать.
Василий прикрыл лицо ладонями, стал скулить молитву и вдруг осекся. Бог далеко. Бог не отвечает. Либо не слышит, либо ему плевать, что, в общем, равноценно.
А значит…
Значит, нужно просить того, кто ответит. Как те дети из безымянного фильма.
В голове вспыхнул рассказ Толика.
«Нарезая, перемешивая, мы ненадолго ослабляем Контроль… Его цепи не так давят на нас… На эти мгновения остаемся только мы, только наша воля», –сказала Диана Романовна в его сне.
«Контроль, что бы это ни значило, был охеренно так ослаблен, судя по всей этой дичи», – подумал Василий.
Он прошел через комнату, под ногами хрустели осколки кружки. Поднял с кровати медведя, поправил бант, посмотрел в голубые стеклянные глаза и прошептал:
– Верю в тебя, защитник снов и детей. Верю в тебя, гонитель кошмаров. Верю в тебя, друг Вовы. Мой друг.
«Проговорите клятву, а потом обязательно перемешайте ее слова, как с ходу придет на ум, и тут же запишите».
Василий взял со стенки фломастер и написал на обоях: «верю друг детей и Вовы защитник в тебя верю гонитель снов кошмаров верю в тебя мой друг в тебя в»
Ничего не изменилось. Свинья жрала. Толик плакал.
Василий с игрушкой вернулся за компьютер, посадил медведя на стол, кликнул правой кнопкой мыши, нажал «обновить» и торжествующе закричал:
– Да, да! Спасибо! Спасибо!
Лишние файлы исчезли, медведь прогнал кошмары. В папке, как и положено, остались только футажи, отснятые много лет назад.
Василий достал смартфон, быстро выбрал несколько фоток, скинул в «телегу», сохранил на компе, открыл Premier и…
…стал исправлять мир.
Пожираемый свиньей Толик обреченно завыл и заливисто рассмеялся, показал язык в камеру, его конопатая рожа сияла от удовольствия, он запрыгнул на диван, поджал под себя ноги, ткнул Ваську головой в плечо и спросил:
– Ну что, начнем снимать? Офигеть! Звезды кино! Жуть получится!
Последнюю фразу Василий вырезал, вставил затемнение, растер по лицу слезы вперемешку с соплями, заорал и первым, не стягивая шорт, прыгнул в речку, поднял в воздух брызги, ледяная, еще не успевшая прогреться вода обняла его, пятки тронул скользкий ил.
– Айда сюда!
Толик повернулся к камере, точно спрашивая разрешения, а затем улыбнулся и сиганул в речку следом под смех Дианы Романовны. Они в два голоса звали учительницу присоединиться, но она качала головой, говорила, что не взяла купальник, и с помощью камеры заключала летний день в магнитную вечность.
Василий перетянул в программу следующий файл.
Диана Романовна с удавкой на шее сжимала камеру, лицо исказила гримаса боли, веревка потащила тело вверх, Диана Романовна обмочилась, захрипела, и ее обнял старик, солнце переливалось в их седых волосах, они стояли у калитки, щурились от солнца.
– Фига ты вымахала! А это неужто внуки?
– Куда там, дождешься, чтобы сынок приехал с ними. Ученики.
– Ну-у-у-у-у! Значит, почти что внуки. Чай будете, пионеры?!
Василий нареза́л, убирал ненужное, безжалостно кромсал бракованные фрагменты.
Оставались пацаны с мячом, смеющиеся над предложением Дианы Романовны; мама в красном платье, разглядывающая стесанный локоть; отец Толика, закатывающий глаза, одновременно взъерошивая сыну волосы.
Навсегда исчезали испуганные безымянные дети, что придумали богов.
Остались Васька и Толька.
Они никого никогда не придумывали, а значит, и богов не существовало, был встрепанный петух, носящийся по двору, добродушный метис, лижущий их лица, и свинья, равнодушная ко всему на свете.
Детство растягивалось на таймлайне солнечным лучом, и Василий бросил в него фотографии со смартфона.
Обугленные неподвижные фигурки, лежащие на прозекторском столе, обросли плотью и стояли на школьном дворе, Вовка (живой) был такой маленький, что из-за пышного букета торчала только макушка с вихорком, Лена (тоже живая) улыбалась, слегка запрокинув голову.
Следующий снимок, и они все вместе: Василий, Толик, Лена, Вова на ступеньках у входа в недавно открытое фотоателье. Вовка сидит на шее у Толика, раскинул руки, будто хочет обнять весь мир, Лена положила голову на плечо Василия.
Он ровнее усадил плюшевого мишку, сфотографировал и добавил в кино.
Финальный фрагмент. Последняя льдинка.
Но еще не конец.
Василий стал переставлять футажи в случайном порядке, нарезать кадры, отзеркаливать, смешивать, разбивать логическую последовательность. Чем сильнее режешь, перемешиваешь, тем слабее удушливый Контроль, глупые сценарии, липкое прошлое. Тем живее, ярче, злее хаотичная пульсация того слова, которое Василий хотел выложить еще в детстве, в момент похорон Дианы Романовны.
И сейчас у него, кажется, получалось.
Он собирал бессмысленность, полную смысла.
Сценарий рассы́пался на предложения, затем на перемешанные слова и разлетелся маленькими буковками, навсегда исчез в пустоте, как и никогда не существовавшие боги.
Смех, обрывки фраз, плеск воды, звонкий удар по мячу, вскрик матери…
Какофония, полная свободы.
Василий остановился, понимая, что достаточно, и запустил экспорт файла.
За окном пылало золото. Он был настолько поглощен работой, что не заметил, как свинья перестала есть, а Толик затих.
Василий боялся встать, проверить, увидеть.
Врос в кресло, не отводил взгляда от монитора и медленно заполняющейся полоски.
Василий понял, что на футаже из не случившегося будущего забега́л в супермаркет вовсе не за тем, чтобы оказаться рядом с людьми, он хотел схватить водку и хлебать, надеясь отключиться прежде, чем придет свинья.
Полоска заполнилась. Пиликнуло. Фильм готов.
Свинья не придет. Этого не случится. Богов больше нет.
Но какой смысл, если и Толик ушел с ними?
Василий переименовал файл. Пять букв. У этого кино, в отличие от фильма Дианы Романовны, было название. И оно нравилось Василию. Понравилось бы и ей.
И Вовке. И Ленке. И Толику.
Василий запустил фильм. Беспорядочно смешанные куски детства и счастья замелькали перед глазами.
Душили слезы. Петух не прокричит, но на кухне его ждет…
Василий поставил кино на паузу, закрыл лицо и завыл во весь голос.
Вдруг теплое, липкое коснулось локтя.
Василий опустил взгляд, вскрикнул и сполз на пол. Затем опомнился, вытащил из брюк ремень и перетянул обрубок ноги Толика.
Теперь сценарий в отсутствии сценария.
– Она…Она… Ушла… Давно… Я сознание потерял, когда исчезла… Кажется… Я… Больно… Больнее, чем когда ела… Очень… Вась… Она не вернется? Что… Что дальше?.. – простонал Толик.
Василий набрал скорую, Толик потерял сознание, уронил голову ему на колени. Из обрубка текла кровь, несмотря на жгут. Много крови.
Но скорая должна была успеть.
Василий дотянулся до стола, вслепую хлопнул по клавиатуре, включил фильм и случайно сбил медведя, игрушка упала рядом с Толиком.
– Дальше… дальше… – прошептал Василий и замолчал, гладя друга по голове.
Комнату наполнили радостные голоса и смех, фрагментами складывались в одно-единственное слово.
Дальше оно.
