Самая страшная книга 2024

– Крутизна, – сказал Коля.
За окнами щебетали птицы, кто-то шумно выбивал ковер. На кухне мама жарила котлеты. До школы было полтора месяца, а до звезд – рукой подать. Коля ногтем очертил силуэты любимых героев. Упитанный добряк Вик. Мудрый, но растяпанный профессор Исигуро. Мужественный Кит Кросс. Благородный капитан Самаритянин. Молчаливый Криптос – гибрид с телом атланта и головой быка. И, конечно, Сандра Фрагеза. Прекрасная Сандра. Художник не преминул снабдить серебристый костюм наемницы декольте. Палец Коли коснулся пышных грудей в вырезе. Русик говорил, японцы делают для «Супер Нинтендо» игру по мотивам похождений межгалактических наемников, и там, если победить Гершака и взорвать «Голодную луну», появится картинка с полностью обнаженной Сандрой. Наверняка галиматья, да и приобретение «Супер Нинтендо» Коле не светило – у него и «Сеги»-то не было, только «Денди». Но мысли о голой Сандре приятно волновали.
– Николай! – окликнула мама. – Мусор вынеси и купи буханку хлеба. И печенье какое к чаю. Слышишь?
– Слышу!

– Как это ничего?
– Ну, пустота! И вот когда ты дожуешь до перечного вкуса, надо на вкладыш этот плюнуть. И тогда на нем, значить, появится…
– М-м?
– Появится, значить…
– М-м?!
– Появится…
– Ну же!
– Чудовище! И такое страшное, что просто обоссаться. И это не картинка, а прямо фотография! И чудище будет бабу убивать. А потом, значить, когда дойдешь до шоколада, арбуза, чипсов и яблока, надо опять плюнуть, растереть – останется только баба! Не просто, а голая, с сиськами, значить, во-о-о какими и с раздвинутыми ногами, Я призадумался. Миша Торг, конечно, был тем еще прохвостом и менялой, но на брехне я его не ловил. Другие ребята из нашего класса трепались как про́клятые: и первую серию «Звездных войн» они смотрели, и с Чикатило дрались, и высадку НЛО в парке видали…

Люди были кругом. Повсюду.
Белые силуэты. Они стояли рядом с деревьями, в паре шагов от Саши. Плясали на камнях. Сидели на ветках. Парень едва не захрипел, когда увидел, что у силуэтов есть хвосты.
Черти. Настоящие черти.
Задыхаясь, Саша схватил лопатку. Очертил вокруг себя круг. Ничего лучше он придумать не смог. Мысли в голове перемешались. Парень лихорадочно вспоминал все молитвы, которые знал. Крестился. Складывал пальцы в фигу. Плевал через плечо.
На дереве захихикали.
Дрожащими руками Саша взял тепловизор и посмотрел туда, откуда доносился смех. На кедровой ветке сидело на корточках рогатое существо. Приложив раскрытые ладони к ушам, дергало головой. Лица существа Саша в тепловизоре не видел – только белый силуэт, но было понятно: черт кривляется. Дразнится.
Чуть левее на земле еще один бес, наклонившись, шлепал себя хвостом по заднице.
По камням скакали еще двое.
И рядом еще. И еще.
Их становилось все больше.

Смотрит Гендос и холодеет – видит не год рождения, а статью: сто тридцать четвертая, часть первая, до четырех лет общего режима. Впаяли Гендосу и за нанесение средних телесных, и за совращение круглую и бесконечную восьмеру. Сокамерники нормально отнеслись – поняли, что перед ними не поганый детолюб, а ровный пацан. Даже мобилу одалживали – на сайты знакомств ходить. Там Гендос Надьку и подцепил.
Надька была эталонной «разведенкой с прицепом». На лицо ничего такая, смазливая, не потаскана, а в постели – ну чисто ураган «Катрина», да и грудь – есть за что ухватиться. За фигурой следила, бельишко всякое интересное покупала. От одних ее сообщений у Гендоса в штанах дымилось так, что предложение он сделал не думая, лишь бы поскорее на свиданку пустили. А там уж, изведав Надькины полости и прелести, Гендос всерьез решил переехать в однушку к новоиспеченной жене – в маленький шахтерский ПГТ под Ростовом, Нижнешахтинск. Тем более что дома, кроме проржавевшей за шесть лет «девятки», его никто не ждал. «Прицеп» в виде пятилетнего Валерки не напрягал. Много ли хлопот от мелкого? Лежа на нарах, Гендос фантазировал, что станет пацану батей, как в фильме «Вор» с Машковым, научит быть настоящим мужчиной, вырастит из него правильного пацана.
Вышел Гендос по УДО...

Заглядывала и Олька. Она не говорила ничего. Просто показывала. Как от удара в живот блюешь желудочным соком и спермой насильников. Как хрустит маникюр вместе с пальцами от щипцов для колки орехов. Как шипит и пузырится кожа от прикосновения раскаленных шампуров. И куда их можно загнать так, чтобы человек умер не сразу.
Вероника приходила реже. Она садилась на краешек стола и распахивала халатик. Ее налитые груди не вызывали у Алексея Петровича никакого желания, потому что ниже было кровавое месиво. Вероника рассказывала медленно и подробно. Как разрезают промежность – по живому, когда нет времени на анестезию. Как выдавливают ребенка из живота, разрывая родовые каналы. Что ощущаешь, когда легкие наполняются кровью

В темноте по-прежнему ни одного очертания живой души. Ругая себя за промедление, я включаю фонарь на смартфоне и направляю луч света в коридор. Никого не вижу, но шлепанье раздается совсем рядом. Я поднимаю смартфон как раз для того, чтобы увидеть, как Багряноголовый заползает в комнату по потолку, перелезая через верхнюю часть дверного проема. Тонкие щупальца оставляют темные склизкие следы. Щуплое тельце трясется в предвкушении добычи.
– Только не сегодня, тварь! – ору я и вскидываю ружье.
Острая боль пронзает висок. Я падаю на пол, успевая заметить фигуру Алисы с зажатой в руках табуреткой. Лицо жены в луче фонаря выглядит безмятежным. В глазах плывет. Темнота сгущается. Сквозь звон в ушах прорывается заунывная колыбельная, которую напевает Алиса. Затем мелодия резко обрывается.
Сознание возвращается болезненным рывком. Левая сторона головы ноет, по коже стекает теплая струйка крови.

Ярош снова выкинул вперед руку, на этот раз удачно. Под сжавшимися пальцами упругая холодная плоть – ухватил за кисть, какой молодец! Он повалил не сопротивляющуюся более мавку на примятые колкие стебли ржи и навалился сверху. Теперь было самое сложное. Он вдохнул поглубже и приник губами ко рту мавки. Хихиканье смолкло. Отчетливо пахло тиной и гнилой водой, но плох тот парень, что в детстве не нырял в самих глухих заводях и не наглотался за свою жизнь этой болотной жижи сполна. Одним разом больше, одним меньше… И Ярош скользнул языком по острым мелким мавкиным зубам и глубже, касаясь ее языка, так похожего на пиявку. Не так ли они высасывали кровь из Брони? Ярош не знал, ему мавки ничего не делали.
Обмякшая было мертвячка завертелась ужом под Ярошем, будя в его теле и без того не слишком глубоко дремавшие желания. Но он держал крепко. Задрать рубаху он ей всегда успеет. Этот секрет тоже знали только опытные парни, обычно не делившиеся с неопытными товарищами.

человек надавил сильнее. Его шатало, остатки лица стали молочно-белыми, почти серебряными, как луна в небесах, но он не останавливался. Когда сталь перепилила хребет, дело пошло легче. Голова покосилась набок. Еще несколько быстрых движений – и она сначала свесилась на грудь, удерживаемая лишь лоскутом кожи, а затем свалилась в траву тяжелым комом.
Волки попятились, неуверенно переглядываясь.
Человек – то, что осталось от него, то, что казалось, но не могло быть человеком, – отложил в сторону саблю и, нащупав окровавленными руками собачью голову, поднял ее к плечам. Усадил на обрубок шеи, осторожно поправил, пристраивая. Шевельнулись острые уши. Вздрогнули тонкие черные губы, растянулись в клыкастом оскале. Собачьи глаза, отразив сияние луны, вспыхнули бледно-желтым светом. Существо в монашеском подряснике, насквозь пропитанном кровью, медленно поднялось на ноги и, шагнув вперед, зарычало на волков. Те бросились врассыпную, скуля и поджимая хвосты.
Тишке с отцом с крыльца не видать было, что происходит под забором с другой стороны, но теперь, когда гость вернулся на тропу, ярко освещенную луной, они сумели разглядеть его новое обличье во всех подробностях.

В ночь после похорон Лизе приснилось страшное. Вернее, это был даже не сон, а тяжелое, липкое наваждение. Лиза понимала, что в данный момент ворочается под теплым одеялом на кровати, но одновременно с этим испытывала неприятный озноб. Грипп, усугубленный ночной поездкой по зимнему лесу, давал о себе знать.
В навалившемся мороке казалось, что огромный серый пес – встретившаяся в лесу дворняга с проплешинами между ушей и облезшим носом – вылизывает Лизу от лба до пяток. От пса воняло влажной шерстью, тухлятиной, он неловко царапал когтями Лизины бедра и живот,

Неожиданно он схватил пленника за волосы, склонившись над ним, и, глядя в его пронзительно-голубые глаза, Руслан с содроганием понял, что Оскар совершенно безумен.
– А иногда ты проводишь здесь годы, – свистящим шепотом проговорил блондин. – И очень скоро перестаешь ощущать себя человеком… – Он выпрямился и гаркнул: – Подать сюда малую!
– Прошу, нет! – взмолилась Олеся. Она была уже полностью голая, потная, грязная. Разбухшие соски, царапины на плечах и животе, на бедрах, засосы на шее. Волосы свалялись паклями, запылились, от косметики осталась только размазанная вокруг глаз тушь. – Не трогайте ее.
– Тогда ты будешь посговорчивее, а? Будешь стонать? Может, и отсосешь мне перед муженьком?
Олеся закивала. Руслан напряг предплечья, сжимая кулаки за спиной, но веревки держали крепко. Все его усилия освободиться оказались напрасными.
– Только без приколов. Давай, я знаю, что рот у тебя рабочий. Сразу видать. Только если укусишь… Я тогда с твоего муженька кожу живьем сдирать буду.
Руслан опустил голову и закрыл глаза.
– Нет, так не пойдет. Смотри!
– Не буду…

Ключи от дедовой квартиры мама оставила у соседки – Никита специально подобрал время, чтобы не встречаться. Сегодня ему особенно не хотелось спорить с матерью: та все равно его с легкостью одолеет, а предвкушение тайны развалится.
Он шел пешком – хрустел снег, мороз кусал щеки и царапал залысины, но сердце Никиты пело: настоящее приключение! То, чего ему так не хватало все эти долгие месяцы. Он ощущал себя героем романа, готовящимся погрузиться в тайну. И пусть это всего лишь квартира старика. Пусть облачен Никита не в скафандр, а в потрепанное кашемировое пальто.

Это был старый двор в центре города, ютившийся за аркой проулка, выходящего на оживленную центральную магистраль. Здесь было на удивление тихо и пусто: лишь кривоватые глухие, без окон стены, возвышающиеся до пятого этажа, скаты шиферных крыш да несколько тополей, облепленных птичьими гнездами. Казалось, что весь двор дремлет в каком-то послеобеденном оцепенении, совершенно равнодушный к тому, что происходит вокруг.
Я стоял перед старой, потрепанной дверью, ведущей в цокольное помещение ветхого дома – желтоватая краска на его стенах облупилась, как высохшая глазурь, и торчала лепестками.

Новые исследователи взялись за работу со скептическим прищуром и быстро пришли к выводу, что бо́льшая часть материалов – полная туфта. Атланты и нибелунги, свастика и руны, Шамбала, Копье Судьбы, культ Хель и попытки ее воплощения – все это было любопытно, но совершенно ненаучно. А вот исследования арийско-скандинавского мифологического пространства и попытки проникновения в него заинтересовали ученых куда больше.
«Наследие предков» сумело создать технологию объединения коллективного сознания, а точнее, коллективной веры. И чем больше прибывало носителей этой веры, чем мощнее становился инструментарий, тем ближе подходили исследователи к прямому взаимодействию со всеми персонажами мифологии – богами, героями и прочими сказочными существами. Генрих Гиммлер, курировавший проект, ставил невыполнимую задачу извлечения легендарных артефактов из мифологического пространства в реальность.

Сглотнул подкатившуюся к горлу желчь, тяжело задышал носом. Девочка за спиной тихо вздохнула. Константин обернулся и тут же крепко зажмурился, пережидая острую боль за глазницами. Девочка стояла обнаженная, прижимая к худой груди куклу. Даже в неярком свете был виден контраст загорелой кожи и белой, почти молочной. Василиса не делала попыток прикрыться – вторая рука безвольно висела вдоль тела, на внутренней стороне через сгиб локтя шел толстый рубец. Перед глазами поплыло. Тонкая узкая тень девочки на оштукатуренной стене вдруг взметнулась вверх и раздвоилась.
– Нет-нет… Оденься, для осмотра не нужно… раздеваться… – Константин еле выговорил это, морщась от мигрени. По левой руке от кисти до плеча пробежали колючие мурашки, будто он ее отлежал. Солнечный удар не проходит за пару часов. Врач снова повернулся к сумке, достал бинты, склянку с карболовой кислотой. Задумался: нужно ли что-то еще? Опий или инъекция морфия? Надо осмотреть рану, чтобы понять, насколько она глубокая, образовался ли струп. Лицо после ожога никогда не будет прежним, а для девушки внешность имеет огромное значение. Недавно он читал статью в «Вестнике естественных наук и медицины», что швейцарец Реверден пересадил кусочек кожи на гранулирующую рану…