Таинственное пламя царицы Лоаны

Скарлетт Томас, которая теперь совсем мой кумир, потому что уже второй день не могу отклеить себя от ее романа-википедии ‘PopCo’, написала однажды, что ей бы не хотелось называть себя постмодернистским писателем, но она всегда хотела понять, каково это – формироваться как личность в эпоху, где тебя во многом формулирует поп-культура. Эко же несколько расширяет границы исследования, пытаясь определить, какую часть личности – и памяти – эта самая поп-культура занимает.

Герой отменного толстого романа Эко, пожилой антиквар Ямбо Бодони, просыпается на больничной койке после инсульта и обнаруживает, что он помнит всё и не помнит ничего. Он помнит события наполеоновских войн, по-прежнему может перечислить все отличительные особенности первого фолио 1623 года, может с любого места воспроизвести перекати-поле всевозможных цитат, летающее у него в голове – но про себя он не помнит ровным счетом ничего. Имя, детство, родители, хоть какой-нибудь секс, свадьба, жена, дети, внуки, что бывает, когда чистишь зубы – вся личная память обезличена и обналичена инсультом. Прустовские печеньки тут, увы, не срабатывают – ни вкус, ни цвет, ни липовый чай, ни даже прекрасное брунелло узнавания не воскрешают. Все вкусы – новые, вся реальность – романная, жанровая, клишированная.

Поэтому бедняге Ямбо остаются только цитаты – и поп-культура тридцатых-сороковых годов, по которой он пытается воспроизвести свое детство, заставить себя вспомнить того мальчика, который листал наспех переделанные под итальянскую реальность американские комиксы, писал пламенные шаблонные сочинения о юных балиллах и слушал модные шансонетки вперемешку с пропагандистскими песнями о войне.

Далее, конечно, происходит оплодотворение читателя мудростьюпо принципу Эко – текст становится широким полем цитат, картинок и разговоров, из которых Ямбо пытается реконструировать свою память, а Эко – промазать еще одним толстым слоем учености свой многоярусный романный торт. Для поклонников предыдущих текстов в «Таинственном пламени…» разбросаны пасхальные цитатные яйца из «Острова накануне», «Маятника Фуко» и в принципе всего.
Вот это «в принципе всё» в текстах Эко, оно как-то ужасно восторгает. Потому что существование таких людей как он заставляет поверить в Шекспира. Читать Эко – это как сидеть в крупнейшей библиотеке во время бомбежки: всеобщая премудрость так и бьет в голову. По-моему, он знает вообще всё – наверное, даже номер мобильника Джонни Деппа. И этим всем (кроме номера, к сожалению) он как-то совершенно радостно делится – вот такие были книжки, вот такие картинки, вот такой вот сандокан и двести семьдесят цитаций о тумане. Это радостная книга, это печальная книга – как и все, пускай и насквозь цитатные воспоминания о детстве с расстояния пятидесяти лет – и, несмотря на уже почти традиционный срыв финала, всё же отличный читательский опыт.

Я понимаю, почему Эко написал этот роман. И почему он написал его именно так. Он чувствует, как уходит время. Исчезают комиксы его детства, и любовь детей к Сабатини уменьшается, потому что сейчас есть дискавери, интернет и Нил Гейман. Эко хотел остановить время. И сохранить память. Ведь память - она так туманна и, между прочим, имеет тенденцию ухудшаться.
Эко забрался на чердак воспоминаний и из-под невозможного количества цитат, авторов, книг выудил на свет самое трогательное и наивное время - детство. То время. когда неокрепший разум создавал странные параллели и необъяснимые впечатления. И уж они самые стойкие. Это базис что ли для дальнейшего формирования восприятия. Это чудесная и такая личная книга. Я прочла ее за 2 вечера. А потом достала коробку с сохранившимися детскими книжками и журналами "Трамвай", открытками и рисунками...
Все-таки детство должно быть счастливым.

Чем больше читаю Умберто Эко, тем больше люблю Монтеня. Прежде всего за честность, прямоту и серьёзность. Если я когда-нибудь потеряю память, искать себя буду в "Опытах", но не в романах Эко. Хотя сама идея - ты есть то, что ты прочитал - выглядит сомнительно. Как и ситуация, в которой оказался главный герой "Пламени...": мыслимо ли полностью утратить все личные воспоминания, но сохранить память "бумажную", помнить все когда-либо прочитанные книги? Правда, надо отдать должное Джамбаттисте Бодони, память его - как её не назови, бумажной, коллективной или словесной - феноменальная, как и способ мышления посредством возникающих ассоциаций. Но что для героя хорошо, для читателя смерть: цитаты из неизвестных книг, картинки из незнакомых комиксов, забытые пластинки, старые газеты и журналы, школьные рисунки, картинки с упаковки... В этом литературном лесу (а точнее чужом - ключевое слово - пыльном чулане) легко заблудиться или поддаться искушению поскорее его покинуть. Не каждый читатель сможет дождаться обещанное "таинственное пламя", и только истинный ценитель, выдержав все сюрпризы памяти синьора Бодони, сможет ими искренне восхититься. И тут я бы хотела написать, что причина тому - необычность и своеобразие романа, что он рушит стереотипы и имеет свой "характер", что делает "Пламя..." книгой не для всех. Но всё ровно наоборот.

"Таинственное пламя..." настолько предсказуемо и шаблонно, что остаётся только мечтать о многогранности и сложности (мои ассоциации с именем "Умберто Эко"). Нет здесь по моим субъективным ощущениям ни тайны, ни пламени, ни царицы, а только голая постмодернисткая игра, качественная, признаю, не лишенная изящества и оригинальности, но плоская, монотонная и пустая. Стиль не чувствую. Обычный микс из литературы, пусть и высшего сорта. Утомительно.

Специалисты по рекламе и продажам уклончиво называют этот роман самым необычным у Эко. Полагаю, он оказался слишком простым на первый взгляд, чтобы заметить всю его прелесть.

Кратко о сюжете: пожилой букинист переживает инсульт и полностью теряет память о своей жизни и о себе. Но воспоминания приобретенные им из книг, СМИ или кино сохраняются, за исключением тех, что имели для него какое-то особенное значение. Ямбо (главный герой) хочет разузнать, что же он из себя на самом деле представлял, он не удовлетворен рассказами окружающих о себе, поэтому едет в деревенскую усадьбу, где жил будучи ребенком и начинает по крупицам, по дневникам, книгам, письмам, и прочим свидетельствам существования воссоздавать свое прошлое.

И тут начинается самое интересное. Ямбо - персонаж, обладающий незаурядной эрудицией и интеллектом. Он не просто раскапывает свое прошлое - он воссоздает на основе своего прошлого историю нации. Что, казалось бы, нового могут сказать комиксы? Сочинения о любви к итальянскому дуче, ради которого мы все готовы на смерть? Вырезки из газет, где говорится, что "итальянская армия решительно сопротивляется попыткам англичан захватить власть на участке N"? Комиксы заявляют нам, что ради идеологически верного смысла американские герои от Микки Мауса до бравых ковбоев станут итальянцами и получат новые имена, сочинения говорят о том, что я лицемер (или хуже? может, и вправду во все это верил?), и понимал, что надо писать, если не хочешь проблем с учебой, а газеты, при правильном прочтении и синхронном прослушивании ВВС расскажут, что англичане уже полгода как укрепились на участке N., наголову разбив сопротивление итальянских отрядов.

Эко продолжает темы, затрагивавшиеся и в "Маятнике Фуко", и в "Баудолино", и в "Имени Розы". Мы не являемся тем, что мы о себе думаем сами. Мы проводим нашу жизнь в полубессознательном состоянии, мысли, которые мы считаем своими, нам в той или иной форме даются "свыше". Нашу правду уже кто-то придумал. В детстве Ямбо пищал от восторга, читая о путешествии капитана Немо, созданного Жюлем Верном, и искал пиратские клады вместе с героями "Острова сокровищ", которых породил англичанин Стивенсон, а в газетах, радиопередачах, карикатурах ему настойчиво рассказывалось о том, что англичане и французы суть дикари, варвары, и вообще вредоносные элементы. И все эти мысли спокойно укладывались вместе, существуя абсолютно дружелюбно в одной голове и не вызывая никакого противоречия, все казалось абсолютно естественным. И не только ему - всем.

Роман очень психологичен. Можно увидеть сатиру на феномен "мозаичной культуры": знания, полученные человеком 20ого века не системны, они отрывочны, не равноценны, они сцеплены друг с другом, потому что вместе были получены, или потому, что были созвучны друг другу, но они не создают настоящей последовательной логической цепочки, это знания без мышления. И вот, на своем примере, Ямбо показывает всю абсурдность такого знания, когда ты много знаешь, и ничего не понимаешь. Интересный момент из той же оперы: ЗНАНИЯ Ямбо получал на протяжении всей жизни, он их помнит, потому как они не затронули его личность, он эрудит, прочел тысячи книг, но ЛИЧНОСТЬ его сформировалась масс-культурой: комиксами, радиопередачами, поп-песенками, журналами и фильмами. Так увлекательно - пробовать вместе с Ямбо понять, что из всего того, что было у тебя в жизни, является твоим, собственным, а не навязанным кем-то.

Отдельный интерес представляет то, в какой форме подается все это литературное блюдо. Умберто Эко не употребляет психологические термины, никакой научности, абсолютно художественное произведение. Читатель должен сделать все эти умозаключения сам, все выразить своими словами, не обладая никаким научно-терминологическим костылем. Схема такая: он все описал, разжевал, а теперь, читатель, почувствуй себя умным, ибо ты все сам понял =)). Один раз не выдержал автор, выдал в конце термин "вытеснение", вот сразу бросилось в глаза, как он неуместно и пошло выглядел.

Очень необычная и увлекательная книга.

Ох, как же жесток Эко со своими героями! Какие эксперименты над ними ставит! Похлеще, чем Павлов над своими собаками или даже Булгаков над бедным Шариковым.

Нет, вы только представьте себе это. Полнейшая потеря личностной памяти. То есть вся масс-культура, прочно загнанная под подкорку цела-целехонька, а вот то, что вызывало когда-то личный отклик, сильные эмоции - утрачено. Может и безвозвратно, кто ж его знает? Ведь «врачи, невзирая на то что каждый день печатаются исследования на эту тему, пока не представляют себе в точности, какой отдел нашего мозга за что отвечает». Вот так-то. Живи себе спокойно, цитируй Диккенса и Кафку, на раз-два воспроизводи сюжеты нашумевших кинокартин, а вот с женой и детишками, изволь, заново знакомиться. И на фотографиях в семейном альбоме не то что родителей своих не узнаешь, так и себя-то узнать не можешь.

Как ловко Эко оперирует сюжетом, как умело водит читателя за нос. Вроде обычная тема – потеря памяти. Ан нет. Как умело он под нее подвел идею наводнения нашего сознания масс-культурой – комиксами и посредственными фильмами, политическими агит-речевками и поп-песенками, напеваемыми «с вожделением в голосе … как перед случкой».

Сколько читала, столько в голове крутилась детская песенка:
«Из чего же, из чего же, из чего же
Сделаны наши мальчишки…»

А ведь, и, правда, если задуматься, из каких образов сложено наше детство? Из каких воспоминаний? Жвачки “Love is”, просмотренная с родителями «Санта-Барбара», вареные джинсы и кричащий голос Аллегровой «Младший лейтенант, мальчик молодой…». И только изредка, где-то на задворках воспоминаний, проскальзывает образ родителей, которые учат меня кататься на велосипеде, и летние вечера на крылечке у бабушки в деревне, да полные лукошки грибов, что с гордостью еле тащили из лесу.

А знаете, что самое страшное? Что среди этой кричащей, так сказать, «культурной» какофонии, не так уж и сложно утратить самого себя, дорогие именно тебе воспоминания. Таков был образ Лилы Саба у главного героя, утраченный, растраченный за окружающей мишурой, «как на тех фото, где лицо дробят квадратиками». Такой есть и у каждого из нас.

Грустно. Несказанно грустно, господа.

Есть книги, которые имеет смысл читать быстро и очень быстро (например, «Крысу из нержавеющей стали» Гарри Гаррисона) чтобы успеть сдать отчет по бонусу до 30-го:), благо и сам сюжет располагает к подобному книгопожиранию. Аналогично, есть книги, читать которые быстро – сродни преступлению.
Подобные книги нужно даже не читать, а – изучать, изучать «с чувством, с толком, с расстановкой», не торопясь и вдумчиво, с энциклопедией, и много еще с чем под рукой, уточняя, проверяя, делая небольшие открытия. Думаю, все поняли, к какой из двух категорий относится роман Умберто Эко.

[Три тура «Долгой прогулки» = 2+3+3 = 8 книг = 14 дней. Кто сказал, что июнь – не мучительный месяц?]

В центре романа перед читателем – отчаянная попытка реконструкции своего прошлого человеком, пережившим инсульт, человеком, который на вопрос о его имени может только отшутиться: «Артур Гордон Пим». Вся предыдущая жизнь, семья, профессия, все остальное, что делает человека личностью – все оказалось в «мертвой зоне» памяти, оставив доступ лишь для обширного задела информации общего характера – в основном из области литературы и истории:

Это и многое другое ему предстоит узнать заново.

Уже с самых первых страниц попадаешь в настоящий водоворот литературных аллюзий, искренне радуясь, встречая знакомые имена Габриэле Д’Анунцио, Франца Кафки или Германа Гессе [где-то у меня был сборник Элиота, надо добавить в «Хочу прочитать»], да и само имя главного героя – Джамбаттиста Бодони, несет с собой ворох отсылок к книгам и книжному делу.

Дальше...

Аллюзии, аллюзии, несть им числа! «Маркиза вышла в пять часов гулять, земную жизнь пройдя до половины». Со второй частью все понятно, но из какой книги первая? Немного изысканий и, оба-на, это аллюзия на роман Клода Мориака «Маркиза вышла в пять часов» с интересной мозаичной композицией. Ну я же говорю – этот роман не располагает к быстрому чтению, зато если не жалеть время на поиск дополнительной информации, можно узнать много нового и интересного.

На что еще обращаю внимание в самом начале: главный герой собирает цитаты на тему тумана (набрав 150 страниц текста), никак нельзя не вспомнить «Моби Дика» Германа Мелвилла, где в начале романа тоже приводятся все-возможные цитаты о китах – от Библии, до Дарвина и песен китобоев. Сам Мелвилл тоже находит место в «Таинственном пламени» – так и не вспомнив свое настоящее имя, главный герой говорит доктору словами из «Моби Дика»: Зовите меня Измаил.

Приятно встретить отсылку к любимому автору (тогда я еще не знал, сколько таких сюрпризов ждет меня впереди:), но сейчас куда важнее то, что это – первые строки романа, и таких «первых строк» из самых разных произведений, в «Таинственном пламени» рассыпано очень много. [Конечно, сразу провожу параллель, что и я тоже неравнодушен к первым строкам произведений, и даже как-то затеял небольшой конкурс на эту тему:

Пауза в чтении на просматривание альбома, где есть и марки Третьего Рейха (это тоже отдельная история, оформлю как-нибудь) и я продолжаю знакомство с упорными поисками «Таинственного пламени царицы Лоаны». Пламени, которое должно открыть герою секреты его прошлого. Но пока секрет еще является секретом, и читателю вместе с главным героем приходится продираться через густой лес сборников детективов, романов-фельетонов, книг авантюрных и приключенческих – тут и Жюль Верн, и Эмилио Сальгари, и Эжен Сю, и Гастон Леру [интересно вспоминать, с каким интересом сам читал все это в детстве – не оторваться. Сейчас, конечно, это воспринимается с улыбкой]. Попадаются и книги, знакомые только по названию: «Приключения Рокамболя», «Фантомас», «Ник Картер», наводящие на мысли о бренности мейнстрима – популярнейшие до войны серии, ныне припомнят только библиографы. То что кто-то сейчас будет их читать, тем более восторгаться – маловероятно.

[Вот тоже странно: по названию – книга Виктора Гюго «Отверженные»:

А на обложке – явный Клод Фролло и Квазимодо. Сомнительно, чтобы Умберто Эко букинист Джамбаттиста Бодони не знал сюжета «Собора Парижской богоматери». Тогда что означает этот литературный ребус?]

Что я не мог не оценить в романе – описание процесса подсознательного принятия наших решений, и обнаруженная на чердаке повесть «Неделя на чердаке» проливает свет на то, почему он назвал свою дочь Николеттой, а кота – Мату. Но на мучающий его вопрос о том, какие у него были отношения с его помощницей Сивиллой, ответа он пока не находит. Как не находит ответа на то, где можно найти его подростковую любовь – Лилу Сабу. Пламя теплится, но не разгорается в полную силу. Иногда у меня возникало ощущение, что герою нравится снова и снова пережевывать прожитые события, добавляя и добавляя новые эпизоды к собираемой к мозаике собственной жизни.

Конечно, «присоединение» к миру, описанному в книге – дело не простое. Казалось бы – два детства: мое и главного героя разделяет всего полвека, но порой «точки соприкосновения» находить было сложно. Теперь уже у меня, подобно главному герою, не вспыхивало и не разгоралось таинственное пламя – например, эстрадной музыки того времени или воспитания балилл – юных итальянских фашистов, не находящих отзвука в моем сознании [Для максимального приближения к теме, я нашел для прослушивания несколько песен, про которые упоминается в книге: «Аmоrе, amоr, portami tante rose» (Любовь моя, принеси же мне розу), «Bambina innamorata» (Малышка, ты влюбилась) и другие, но эстрада того времени такая тягучая и протяжная, и я сказал бы, что «Vincere» (Победить!), звучит куда симпатичнее, если бы это не была фашистская песня] Скорее всего, причина тут простая – все-таки итальянские довоенные реалии совсем не близки мне (в отличии от Умберто Эко и его итальянских читателей), тут действительно сложно за что-то уцепиться. Вот если бы речь шла про 30-е годы в нашей стране: фильм «Чапаев» и Любовь Орлова, Чкалов, Челюскин, озеро Хасан, интербригады для Испании, «Мастер и Маргарита» Булгакова и «Школа» Гайдара – все знакомое, влекущее, приносящее с собой богатый улов образов, отзвуков и воспоминаний.

Но там, где повествование поднимается выше национальных границ – выше становится и интерес. Мне почему-то казалось, что тема комиксов не может заинтересовать меня. Казалось, до тех пор, пока не прочитал «Таинственное пламя царицы Лоаны». Ну а как не заинтересоваться, если речь идет о идеологических поправках (фактически – цензуре) когда «была развязана война на поле комиксов» и авральная «национализация» всех героев вплоть до Микки-Мауса:

[Но у меня это вызывает у меня только улыбку. Потому что я вспоминаю, как в учебнике чувашского языка, нарисован Чиполлино, и задается вопрос: а что он может говорить родителям? Ну как что? «Buon giorno», конечно. Вот такая у нас в республике национальная самобытность]

Если не жалеть времени, и почаще сверяться со словарем, то восприятие текста романа приобретает многоуровневый характер. Вот в какой-то момент я чувствую, что нужно изучить матчасть по Муссолини. От Муссолини плавно перехожу к Скорцени – немецкому диверсанту, освободившему его из плена в 1943 году, и тут неожиданно всплывает «ODESSA» (Организация бывших членов СС). Так-так, помнится я долго ломал голову над фотографией штыка из музея в Вене, где на клинке как раз такая надпись. Не уверен, что я на верном пути, но версия красивая:) Или вот в тексте мелькает император Эфиопии Хайле Селасси, и где-то в глубине памяти у меня вспыхивает таинственное пламя воспоминание, что его собирались наградить советским орденом «Победа» (Проверил – действительно была такая идея, но вовремя передумали:) И все дальше погружаешься в текст, и все глубже. Память, говори!

Мне нравится анализировать лексико-стилистические особенности произведения, и скажу сразу – в этом отношении книга тоже приготовила мне несколько сюрпризов. За что сразу зацепилось внимание – так это то, что сакральные слова «Господь», «Бог» и «Господь Бог» употребляются в книге со строчной (маленькой) буквы. Хм, так ли поход Умберто Эко на воинствующего атеиста? Впрочем, сравнив с оригинальным текстом, я быстро убеждаюсь, что это «заслуга» переводчика Елены Костюкович [и как-то ее «Цвингер» сразу читать расхотелось].

От высших материй перейдем к куда более низким, и от Умберто Эко я ожидал многого, но все же был в большом недоумении прочитав, что

и дальше смачное описание этого процесса. Ну уровень интеллектуализма просто зашкаливает, да, и это автор «Маятника Фуко» и «Шести прогулок в литературных лесах», ах! Ну слово «задница» становится уже предсказуемо, как и «дерьмо», но попробуйте догадаться, встречаются ли в книге слова «гондон» или «мастурбация»? Вы совершенно правы:)

Интересно немного пройтись и по композиции. Автор берет просто мощнейший старт в самом начале книги, создавая интригу с потерянными воспоминаниями и вываливая в текст кучу аллюзий. Это пять с плюсом! Но вот после хорошего разбега, темп все сбавляется и сбавляется, скатываясь на уровень фантасмагории и солипсизма, и в итоге – оставляя читателя в недоумении – а что же произошло на самом деле?

Чтобы было понятно, попробуем разобраться, как распределяются сами ссылки по тексту книги, иначе говоря – прикинуть информационную и концептуальную насыщенность каждой части в отдельности. Чего может быть проще – в моем pdf-файле 265 страниц и 413 ссылок, при этом:
Часть 1 = 49 страниц = 171 ссылка
Часть 2 = 134 страницы = 145 ссылок
Часть 3 = 82 страницы = 95 ссылок.
Можно высчитать коэффициент или перевести все в проценты, но и так хорошо видно, что самая маленькая первая часть, содержит самое большое количество аллюзий. Разбег был взят хороший, старт многообещающий, но почему так многое в жизни происходит в соответствии с поговоркой «Начал за здравие, а кончил за упокой»? Конечно, количество ссылок-аллюзий и литературные достоинства текста – это немного разные понятия, но какое-то представление об информационной составляющей, этот параметр все-таки дает.

И чем ближе к концу, тем «страньше и страньше». У меня есть наивная привычка – ожидать, что все сюжетные линии будут закрыты, ну то есть ружье должно выстрелить. Похоже, придется избавляться от этой привычки, потому что даже Умберто Эко бросает на произвол судьбы семью главного героя, да и его помощницу Сивиллу, тоже. По всем законам жанра, они должны были появиться и доиграть свои роли, но вместо этого герой, оказывается в странном состоянии, которое он сам определяет как кому, и повествование приобретает характер фантасмагории. Реальность накладывается на иллюзию и герой сам уже не в силах разобраться, где сон, а где явь, и не порождены ли все его воспоминания бредом больного сознания. В общем – не совсем тот финал, на который настраивался, прочитав несколько первых глав.

До того, как на сцене задвинется занавес, остается совсем немного.

Лично мне – не хочется.

--------
Аллюзии и примечания:

Содержание романа Умберто Эко во многом формируется за счет воспоминаний, возникающих у него после знакомства с разными вещами из старого дома, где жила его семья. Мне показалось интересным продолжить эту идею, отразив в рецензии, какой поток воспоминаний и аналогий вызвали у меня воспоминания главного героя. Понятно, что рецензия к «иллюстрированному роману» тоже должна быть хорошо проиллюстрирована.

«Сам сюжет располагает к подобному книгопожиранию» – хотя, нет плохих книг, а есть плохие читатели:) История про Стальную Крысу тоже может стать увлекательным чтением, если, например, читать книги в порядке написания и следить, как техническая оснащенность фантастического мира, меняется в зависимости от научно-технических достижений в реальности.

«С чувством, с толком, с расстановкой» – аллюзия на «Горе от ума» Грибоедова.

«С энциклопедией, и много еще с чем под рукой» – по уму, так и надо читать все книги:)

«Часть 1. Мучительный месяц» – каждая часть названа по именам частей романа, название этой части – суть аллюзия на «Бесплодную землю» Т. С. Элиота.

«Артур Гордон Пим» – аллюзия героя романа на «Повесть о приключениях Артура Гордона Пима» Эдгара По.

«Все оказалось в "мертвой зоне" памяти» – аллюзия на одноименный роман Стивена Кинга.

«Владелец лавки антикварных книг» – что дает нам «странное сближение» с прочитанным недавно романом Джонатана Кэрролла «Свадьба палочек».

«Кодовое слово «эльзевир» в романе так и не прозвучало» – в рецензии на «Свадьбу палочек» я «проговорился», что использую слово «эльзевир», как индикатор при анализе текстов об антикварных книгах:)

«Земную жизнь пройдя до половины» – ну, «Божественную комедию» Данте, и так все узнали:)

«Poterjannyj i vozvrascennyj mir» – может показаться, что в оригинале тоже приводится русская транслитерация, но это не так, там написано «Un mondo perduto e ritrovato».

«Память, говори!» – автобиографическая книга Владимира Набокова.

«Романов-фельетонов» – то есть печатавшихся в разных выпусках с продолжением.

«Все-таки итальянские довоенные реалии совсем не близки мне» – но и тут, при большом желании, можно найти «точки соприкосновения». Вот насквозь проидеологизированная песня «Жить лучше станет» (Adesso viene il bello), призывающая к победе над Британией, конечно же отзывается в памяти хорошо знакомым старшему поколению лозунгом «Жить стало лучше, жить стало веселее» от Иосифа Сталина.

«Тема комиксов не может заинтересовать меня» – не совсем верно. Вот автор упоминает комикс «Аввентурозо», где странная планета приближается к Земле. Так, это «странное сближение» с книгой Тадеуша Конвицкого «Зверочеловекоморок».

«ΟΙ ΝΟΣΤΟΙ» – процитирую сноску из книги: «возвращение домой, возвращение на родину, как правило – после пережитых опасностей (греч.)»

«Попробуйте догадаться, встречаются ли в книге слова "гондон" или "мастурбация"?» - хотя, вроде бы, я мог бы и не удивляться, после того, как встретил довольно порнографические сцены в романе Милорада Павича «Последняя любовь в Константинополе». Седина в бороду – бес в ребро?

«Начал за здравие, а кончил за упокой» – каламбур, ага. В поговорке «упокой» употребляется, скорей, в переносном смысле, в романе – вполне себе в прямом.

«Страньше и страньше» - Льюис Кэрролл, безусловно:)

«Количество ссылок-аллюзий и качество текста – это немного разные понятия» – а учитывая модный тренд – насыщение текста заумными словечками (навскидку вспоминаются две книги: «Тринадцатая сказка» Дианы Сеттерфилд, где подобно мантре повторяется «Джен Эйр», «Джен Эйр», «Джен Эйр»; вторая книга – «Облачный атлас» Митчелла, где тоже достаточно искусственно интегрированной «заковыристой» лексики) этот критерии оказывается все больше необъективным.

«Где сон, а где явь, и не порождены ли все его воспоминания бредом больного сознания» - в финале объединяются темы солипсизма (герою кажется что он всего лишь «мозг в банке») и больного сознания (он может находиться в коме). Помимо всего прочего, это еще одно «странное сближение» со «Зверочеловекомороком», где в финале тоже раскрывается тема солипсизма. При при желании в финале «Таинственного пламени» можно увидеть и псевдореинкарнацию (тема реинкарнации для меня в тренде в этом месяце).

прочитала эту книгу в очень удачное время - в период очередных размышлений о смысле ведения бумажных "лытдыбр"-записей. не факт, что меня обязательно постигнет та же участь, что и главного героя романа, но память-то с годами лучше не становится.

а у Ямбо с памятью совсем плохо, вот он и ищет подсказки-напоминания на чердаке старой усадьбы. собственно, вот и все действия в этой книге. никакого "экшена". зато сколько ностальгии по молодости, по временам зеленой травы и мокрой воды...

несмотря на очень сильную разницу в культурной среде, было очень и очень увлекательно вместе с ним пытаться вспомнить то, что я никогда не знала. хотя, конечно, роман в первую очередь написан для тех, кто понимает - людей одного поколения с Эко.

• Безносый кот в чужом пиджаке.

  Книга о памяти. Книга о личной памяти конкретного человека. Его память складывалась по кирпичику год за годом, день за днём. Кирпичики были разными по форме и размеру, по цвету и даже по запаху. Но в один совсем не прекрасный день эта стена рухнула, кирпичики разлетелись во все стороны. Некоторые откатились недалеко, некоторые даже остались на месте, связанные неведомым раствором. Но большая часть разлетелась и даже рассыпалась в прах. На месте остались те кирпичики, которые были сложены из прочитанных книг, увиденных фильмов, рекламок, картинок на пачках сигарет, рисунков из комиксов. Автор называет это «бумажной памятью». Рассыпалась же и разлетелась «органическая», эмоциональная память. Кто все эти люди вокруг? Вот эта милая женщина называет себя его женой, а эти две - дочерьми, вбегают три озорных мальчишки и кричат: «Деда!». А вот и любимый (?) незнакомый пиджак, фотография родителей, дом, в котором прожито много лет… И ничего, никакого отголоска внутри, только густой туман.

Но если мы только заспиртованные мозги, способны ли мы осознавать, что мы заспиртованные мозги, или наш удел — думать, будто мы являем собой нечто инакое?

До чего же разная у всех память, и ещё более различны о ней мнения… вот доктор героя заявляет, что маленький ребёнок, понимая, что видит собаку, не в состоянии построить логическую цепочку «это собака, потому что собаку я уже видел — в прошлом году в саду у бабушки». Но мои самые ранние воспоминания как раз-таки связаны с конкретными образами, людьми и предметами: лимон и мама, лежащая на кровати ниже моего «насеста», причём именно со стороны я себя видел, отчётливо помню, что высота, на которой я лежал, ощущалась снизу — и там было много белого, и была это больница, и было мне полтора года. Ещё оттуда же помню, как мама уходит, и мне становится так одиноко, что начинаю вопить — и она возвращается. Мама, правда, немного иначе помнит этот (или другой, похожий?) момент, говорит, что она шла по коридору, и я завопил вдруг, и она пришла. Но я-то помню, как всё было на самом деле. И ещё двухлетние воспоминания есть, о бежево-розоватой коляске, которая стоит рядом с диваном, и т. д., и т. п. Это не что-то интересное, просто запечатлелось. А вы говорите, ребёнок, а вы рассуждаете о памяти. Странные какие-то примеры у этого доктора, не доверял бы я ему, будь у меня такой. Может, он просто с малым количеством детей дело имел. Из моих детсадовских воспоминаний можно составить толстовский четырёхтомник, вплоть до реплик. Ну да бог с ним, с этим дохтуром.

Вот герой как-то поминает Мартина Идена, и почему-то (как же так, такой последовательный рефлекторный педант, любитель находить аллюзии, параллели и ассоциации, особливо сравнинвая поступки книжных героев со своими!) не поминает его в самом конце книги, хотя развязка (и даже её начало и течение на то указывают), чуть ли не идентичная. Познавая истину в последней инстанции перестаёшь знать что-либо, «погружаешься во тьму». Герой…

Кстати, почему «герой»? Ямбо же он, а вовсе не Джамбатиста Бодони, его однофамилец. А я-то наивный, клюнул на имя! Неужто и за типографа Эко взялся… ну нет так нет, в конце концов, бодони — самая поганая гарнитура для чтения из всех, которые когда-либо мне приходилось читать в бумажных изданиях. Было у меня жуткое издание даррелловского «Зоопарка в его багаже» лет этак 90-ых… все глаза сломал, бррр. Ну, не очень-то и хотели, иди, Джамбатиста, лесом.

Но и этот Бодони оказался не лучшим Бодони! Он постоянно в своих изысканиях пытается найти единственно верное решение. Ну так же не бывает, взрослый вы человек! Должны понимать, что не бывает. А вот ни фига этот взрослый книгочей не понимает, и всё ищет. Главного идола детства ищет. Кто он, спрашивает, Холмс или капитан Какой-то там. Простите, но оба этих джентлемена, обладая различными достоинствами, могут нравиться за разные вещи. Их возможно только поставить на одну полку, но не определять первенство. Сейчас ближе один, через час другой, потом кто-то ещё, за многими хочется следовать, и многие вдохновляют, и вообще все, про кого мы читаем и с кем сталкиваемся, — но вот абсолютно ВСЕ — влияют на нашу жизнь и на мировоззрение, так что тоже не надо тут. А этот олух… пытается определить любовь всей его жизни.
Господи.
Что он может сказать в своё оправдание?
«Они уехали, — говорит он, — я повёл себя хорошо и лёг спать с курами».
Нда…
Амалии, кстати, надобно отдать должное: вот кто истинно понимает суть жизни в этой книге, всё-то при ней, даже и «курёнок собственный, рощеный, не из магазина…». И дед его, похоже, тоже не лыком шит, раз отозвался о «походе на Рим» как об «ораве курокрадов, безоружных».
Это вообще крайне полезная книга: не может быть неполезной та книга, в которой упоминаются Чип и курица! Я не шучу, упоминаются. Не верите — проверьте сами.
Ну и раз уж я тут начал про кур, хочу сказать, что моя телефонная читалка удивила и порадовала меня заменой буквы (лучше бы я не смотрел второй раз и не узнал бы, что это опечатка): герой там глаголит про «странную, неповторимую морскую птицу с длинными, топкими ногами». Топкие ноги, да у морской птицы, — это, знаете ли, фатализм какой-то, но красивый фатализм. А вот у Эко фатализма нет: оказалось, в сноске, что птица эта Эдгара Аллана, и ноги у неё никакие не топкие, а просто тонкие. Будет теперь, о чём мечтать. Какой поэтичный образ сложился в моей голове...

Потрясает и его несуразность в поисках: пытаясь разобрать своим школьные тетради, он ставит Шопена, только потому что выяснил, что Шопен ему тогда нравился. Но помилуйте, не писал же он сочинения под Шопена, чтобы их под Шопена читать! Шопена надо слушать. И желательно, отключившись от всего внешнего.

Что в книге порадовало — так это условно серьёзное исследование итальянской журналистики времён второй мировой. Рассуждать длинно, и лучше, конечно, читать, но —

Ещё — толкования заповедей Граньолой. Они, конечно, сильно подвержены его политическим убеждениям, но и доля правды в них велика. Граньола вообще граньлиозен:

А ещё мне понравилась сноска-объяснение аллюзии на Данте, которая в оригинале аллюзия на какое-то нечто итальянского происхождения книжное, но неизвестное русскому да и вообще зарубежному читателю. Переводчик молодец, сам себя объяснил. Я серьёзно, про понравилось. Да, я бы и аллюзию на Данте не распознал (хотя растолковке, откуда «жизнь есть сон» подивился, для меня это относится к очевидностям) — но хорошо сработано же!

Кстати, главная интрига в конце книги таки раскрывается: спойлерить не буду, но те, кто осилят, узнают, чего же "Пиппо знать не знал". И последняя фраза романа тоже очень и очень вкатила, коронная просто-таки.

Ну и ещё про воспоминания. Вот когда в третьей непонятно-чём части герою видится лестница, по которой проходит парад всех его знакомых, реальных и кино-комиксных героев — здесь уже меня память подводит. Видел я некогда старый советский фильм, где была лестница из ста (или 10?..) красных ступенек, по которым надо было пройти, на каждой рассказав шутку или анекдот, герой идёт мимо, его привлекают на сей аттракцион, но с третьей ступеньки он сваливается. Название не помню. А вы — не смотрели? А вдруг это любимый фильм моего детства!!!!!!

Читати Еко це знов і знов переконуватись в тому що за горизонтом твоїх знань цілий всесвіт. І в якийсь момент починаєш відчувати що для того щоб просто побачити всі пласти його книги потрібно перечитати зо дві гори літератури.
До Еко я, як і до головного героя лікар:

і

Та попри відчуття інтелектуального безсилля, часом продираючись, часом із захватом проривається "таке справді було?". В якийсь момент перестаєш шукати межу між реальність і вигадкою і просто кайфуєш від того що хтось міг ТАК писати. І все ти вже в книзі з головою, читаєш її зараз чи робиш буденні справи, ти все одно частково занурений думками в те що там заховане за чорнилами і сторінками.