Каменные клёны

если бы я мог говорить с ней — а я не могу, — то сказал бы: не бойтесь, милая, перестаньте же бояться.
знаю, знаю, театр теней у каждого свой, мои тени проходят сквозь ваши — как в старом рассказе брэдбери марсиане проходят сквозь жителей земли, им никогда не встретиться, как фигурантам двух музыкальных шкатулок, как бегемоту и левиафану, да чего там — как вольтеру и русской императрице.
ваши тени стучатся в окно безлунной ночью, прижимая расплющенные лица к стеклу, пугают вас, взрываясь переспелой вишневой настойкой, засыпая кладовку мелким стеклом и кровавой мякотью, взлетают с нешуточным шорохом из-под стрехи, они мужественны, как лемминги, и женственны, как электрические скаты, у них бывают кожистые крылья, овечий поворот головы, совиные когти, человеческое лицо.
а мои — другое дело, я сам выкормил из их горсти, у них нет ко мне вражды, они дают мне советы и требуют любовных подробностей, стоит мне уехать надолго, как они забрасывают меня тревожными телеграммами, тела у них похожи на яблочные шарлотки, а поцелуи отдают глинтвейном, я у них не кто иной как пуппенмейстер, а вы у своих — заложница.
страх и вина — вот два хриплых гудящих меха вашей шкатулки, недаром лидийцы пользовались похожим механизмом, чтобы оживлять статуи богов под мучительный звук многоствольной флейты, не знаю, что вы там натворили, вернее — не позволяю себе догадываться, но, что бы это ни было, вы напрасно столько лет слушаете зыбкое бренчание и напрасно так пристально смотрите в фаянсовое личико балерины — ах, мой милый августин! это все, что она может сказать, вертясь и наклоняясь над выцветшей бархатной сценой, а вы ведь не это хотите услышать, вы хотите слышать — я тебя прощаю, все хорошо, забудь, так гесиодовы пеласги слушали шум дубовой кроны, или этруски — свою эолову арфу, да куда там, в висках у вас бьется обезумевший августин, все заглушающий, как тяжелое биение крови, оглохший, будто молотобоец.