Цитаты из книги Death in Midsummer

В груди у Синдзи громко заколотилось сердце. Они почти прикасались щеками, ощущая жар друг друга. Оба пахли одинаково — морем. Их обветренные сухие губы соприкоснулись, немного солоноватые на вкус. «Как морская трава», — подумал Синдзи и мгновенно отпрянул. Он поднялся, взволнованный первым поцелуем. Синдзи зарделся от стыда.

Стоит только иначе взглянуть на вещи, и жизнь потечёт в ином направлении.

«Ни один нормальный человек не может подчинять все свои поступки одной лишь воле.»

Проплывет облако, потемнеет лик долины — и ландшафт обретает иной смысл. Так и в человеческой жизни бывают моменты, когда начинает казаться, что они вот-вот станут причиной перемен. Стоит только иначе взглянуть на вещи, и жизнь потечет в ином направлении.

... мне вручили меню, в котором значился перечень всех моих бед, ещё до того, как я научился читать. Оставалось лишь повязать салфетку и садится за стол. Вот и странную эту книгу я, верно, пишу оттого, что так с самого начала обозначено в моём меню.

Простота - наивысшая точка соприкосновения жизни и искусства.

Рыбак рыбака видит издалека - вроде как сектант, который сразу чует единоверца, или трезвенник, сразу распознающий другого такого же придурка.

"Вот оно какое, харакири, - подумал он. - Будто на голову обрушился небесный свод, будто зашатался и перевернулся весь мир".

Жена офицера, сказал он, должна всегда быть готова к тому, что ее муж погибнет. Может быть, это произойдет послезавтра.

Поскольку моему другу предстояло вскоре покинуть отчий дом, он, вероятно, не просто слушал игру на пианино, а мысленно прощался с утомительным, временами несносным, но таким красивым образом жизни, который называется «повседневностью».

Из твоего тела выходит ребенок, а потом этого ребенка ты теряешь навсегда. Что может быть величественней и несокрушимей?

Одна смерть - это серьезно, сто смертей - тоже. Нелепо, когда происходит ни то ни сё.

Память подчас играет с нашим сознанием странные шутки, путая времена и наслаивая их одно на другое.

Я верю в воспоминания, но не в их смысл, а в глубинную их суть. Вера эта так велика, что, не будь ее, весь мир, кажется, раскололся бы на куски…

Не знаю, чего хотел Касиваги от Прекрасного, но уж во всяком случае не утешения. Это я понял сразу. Ему нравилось создавать своим дыханием мимолетную, воздушную красоту, а потом с еще большей остротой ощущать собственное уродство и предаваться сумрачным размышлениям. «Я пропустил красоту через себя, и она не оставила во мне ни малейшего следа» – так, верно, думал Касиваги, именно это ценил он в Прекрасном: его бессмысленность, его неспособность что-либо изменить.

Между тем я прекрасно усвоил, что человек, обладающий комичной внешностью, не может позволить себе роскоши выглядеть трагичным.

«Нарциссизм, свойственный возрасту, что отделяет юношу от мужчины, способен впитывать любые внешние обстоятельства. Даже крушение вселенной. В двадцать лет я мог вообразить себя кем угодно. Гением, обреченным на раннюю гибель. Последним восприемником традиционной японской культуры. Декадентом из декадентов, императором декадентского века. Даже летчиком-камикадзе из эскадрильи Прекрасного!»

Ведь страсть, лишенная своей плотской основы, не может не быть самообманом! А если она даже истинна, то все равно пламя ее должно быть хилым, ибо раздувается напоказ, через силу. Страсти без физического желания не бывает, – это явный и несомненный абсурд!

...в любом наслаждении есть привкус несчастья...