Цитаты из книги مادام بواری

С каждым днем она все отчаяннее цеплялась за него и отравляла себе всякое подобие блаженства тоскою о каком-то необыкновенном блаженстве.

...женщины мешали друг другу, мельчали, общий уровень любви обезличивал их.

В его одежде была та самая смесь простоты и изысканности, в которой люди толпы обычно усматривают оригинальничанье, тревогу чувств, своенравие вкуса и отношение свысока к общественным условностям, что или восхищает их, или выводит из себя.

Его вышивали в палисандровых пяльцах; эту маленькую вещицу приходилось укрывать от постороннего взора, над нею склонялись мягкие локоны задумчивой рукодельницы, посвящавшей этому занятию весь свой досуг. Клеточки канвы были овеяны любовью, каждый стежок закреплял надежду или воспоминание, сплетенные шелковые нити составляли продолжение все той же безмолвной страсти.

Великая любовь, в которую она была погружена, высыхала, точно река, и уже видна была тина

Он перечел письмо, оно показалось ему удачным. «Бедняжка, - умилился он. – Она будет считать меня бесчувственным, как скала, надо бы здесь капнуть несколько слезинок, да не умею я плакать; чем же я виноват?» И, налив в стакан воды, Родольф обмакнул палец и уронил с него на письмо крупную каплю, от которой чернила расплылись бледным пятном…

Четвертый раз в жизни предстояло Эмме спать на новом месте. И каждый раз это было как бы началом новой эпохи в ее жизни. Эмма не допускала мысли, что и в новой обстановке все останется как было, а так как на старом месте ей жилось плохо, то она твердо верила, что с наступлением какой-то иной полосы все у нее изменится к лучшему.

Но она была так хороша собой! Так редко попадалось на его пути столь простодушное существо! Ему, ветреннику, ее чистая любовь была внове; непривычная для него, она льстила его самолюбию и будила в нем чувственность. Его мещанский здравый смысл презирал восторженность Эммы, однако в глубине души эта восторженность казалась ему очаровательной именно потому, что относилась к нему.

Хозяйки восхищались ее расчетливостью, пациенты - учтивостью, беднота - сердечностью. А между тем она была полна вожделений, яростных желаний и ненависти. Под ее платьем с прямыми складками учащенно билось наболевшее сердце, но ее стыдливые уста не выдавали мук.

Она привыкла к мирным картинам, именно поэтому ее влекло к себе все необычное. Если уж море, то чтоб непременно бурное, если трава, то чтобы непременно среди развалин. Это была натура не столько художественная, сколько сентиментальная, ее волновали не описания природы, но излияния чувств, в каждом явлении она отыскивала лишь то, что отвечало ее запросам, и отметала как ненужное все, что не удовлетворяло ее душевных потребностей.

- Это от того, что ты уезжаешь, расстаешься со всем, к чему привык, со всей своей прежней жизнью? - допытывалась Эмма. - Да, да, я тебя понимаю... А вот у меня нет привязанностей! Ты для меня все. И я тоже буду для тебя всем - я заменю тебе семью, родину, буду заботиться, буду любить тебя.

Разве любовь, думала она, не нуждается подобно индийским растениям, в почве своеобразно возделанной, в необычном тепле? Вздохи при луне, долгие объятия, слезы, льющиеся на милые руки в минуту разлуки, весь жар крови и все томление страсти возможны лишь на балконах замков, где жизнь полна досугов, в будуарах с шелковыми занавесками, мягкими коврами, корзинками цветов, кроватью на возвышении, - возможны лишь среди сверкания драгоценных камней и ливрей, расшитых золотом.

Как будто полнота души не изливается подчас в пустопорожних метафорах!

То была натура, при всей своей восторженности, рассудочная: в церкви ей больше всего нравились цветы, в музыке — слова романсов, в книгах — волнения страстей, таинства же она отвергала, но еще больше ее возмущало послушание, чуждое всему ее душевному строю. Когда отец взял ее из пансиона, то это никого не огорчило.

- Наконец, - несколько неожиданно заключал он, - я бываю незаменим на пожарах!

Аббат Бурнизьен неукоснительно кропил комнату святой водой, Оме посыпал хлором пол.

Между тем память о Родольфе ушла на самое дно ее души, и там она и покоилась, еще более величественная и неподвижная, нежели мумия земного владыки в какой-нибудь усыпальнице. Ее набальзамированная любовь источала некое благоухание и, пропитывая собою решительно все, насыщала нежностью ту безгрешную атмосферу, в которой стремилась жить Эмма.

<...> Эмма чувствовала приближение какой-то силы, снимавшей с неё всю скорбь и муку, всякое ощущение боли, всякое чувство. Её плоть, облегчённая, казалось, утратила свой вес, начиналась другая жизнь; ей показалось, что существо её, поднимаясь к Богу, готово раствориться в этой любви, как рассеивается клубами зажжённый ладан.

Но, отрекаясь от неё, он уже не видел в ней обычной женщины. Она превратилась для него в существо бесплотное, от которого он ничего уже не ждал, и поднималась в его воображении всё выше и выше, удаляясь от него, как великолепное отлетающее видение. Это было одно из тех чистых чувств, которые не отнимают у человека жизненных сил. Ими дорожишь - как ухаживаешь за редкими растениями, - зная, что их утрата принесла бы больше горечи, чем сколько радости доставляет обладание ими.

Каждая улыбка скрывает зевоту, каждая радость таит проклятие, каждая услада несёт в себе зародыш отвращения, и самые жаркие поцелуи оставляют устам лишь неутолимую жажду высшего сладострастия.