Цитаты из книги مادام بواری

Глаза её, как два буравчика, впиваются тебе прямо в сердце.

Гибкая по натуре, женщина находится между двух огней: между слабостью своей плоти и бременем закона.

В самом деле, все эти три года, из трусости, характерной для сильного пола, он старательно избегал её.

У неё не проходило ощущение телесной и душевной разбитости. [...] Ей хотелось или совсем не жить, или спать не просыпаясь.

"Бедная девочка! Она задыхается без любви, как рыба без воды на кухонном столе. Два-три комплимента, и она будет вас обожать, ручаюсь! Она будет с вами нежна! Обворожительна!.. Да, а как потом от нее отделаться?"

- Ваш нотный абонемент кончился. Возобновить его? - Нет, - ответила Эмма. - Почему? - Потому что...

Она любила его рабской любовью и этим только отталкивала его от себя.

Иногда она даже пересказывала ему прочитанное: какой-нибудь отрывок из романа, из новой пьесы, светскую новость, о которой сообщалось в газетном фельетоне: какой ни на есть, а всё-таки это был человек, и притом человек, внимательно её слушавший, всегда с ней соглашавшийся. А ведь она открывала душу и своей собаке! Она рада была бы излить её маятнику, дровам в камине.

Когда кто-нибудь умирает, настаёт всеобщее оцепенение до того трудно бывает осмыслить вторжение небытия, заставляющее себя поверить в него.

До идолов дотрагиваться нельзя - позолота пристанет к пальцам.

Это был сложный головной убор.....-словом, одна из тех уродливых вещей, немое безобразие которых так же глубоко выразительно, как лицо идиота.

С каждым днем она все отчаяннее цеплялась за него и отравляла себе всякое подобие блаженства тоскою о каком-то необыкновенном блаженстве.

...женщины мешали друг другу, мельчали, общий уровень любви обезличивал их.

В его одежде была та самая смесь простоты и изысканности, в которой люди толпы обычно усматривают оригинальничанье, тревогу чувств, своенравие вкуса и отношение свысока к общественным условностям, что или восхищает их, или выводит из себя.

Его вышивали в палисандровых пяльцах; эту маленькую вещицу приходилось укрывать от постороннего взора, над нею склонялись мягкие локоны задумчивой рукодельницы, посвящавшей этому занятию весь свой досуг. Клеточки канвы были овеяны любовью, каждый стежок закреплял надежду или воспоминание, сплетенные шелковые нити составляли продолжение все той же безмолвной страсти.

Великая любовь, в которую она была погружена, высыхала, точно река, и уже видна была тина

Он перечел письмо, оно показалось ему удачным. «Бедняжка, - умилился он. – Она будет считать меня бесчувственным, как скала, надо бы здесь капнуть несколько слезинок, да не умею я плакать; чем же я виноват?» И, налив в стакан воды, Родольф обмакнул палец и уронил с него на письмо крупную каплю, от которой чернила расплылись бледным пятном…

Четвертый раз в жизни предстояло Эмме спать на новом месте. И каждый раз это было как бы началом новой эпохи в ее жизни. Эмма не допускала мысли, что и в новой обстановке все останется как было, а так как на старом месте ей жилось плохо, то она твердо верила, что с наступлением какой-то иной полосы все у нее изменится к лучшему.

Но она была так хороша собой! Так редко попадалось на его пути столь простодушное существо! Ему, ветреннику, ее чистая любовь была внове; непривычная для него, она льстила его самолюбию и будила в нем чувственность. Его мещанский здравый смысл презирал восторженность Эммы, однако в глубине души эта восторженность казалась ему очаровательной именно потому, что относилась к нему.