Цитаты из книги Запертая лестница

Отзанимавшись со мной любовью, он переворачивался на спину, потягивался и провозглашал, что ему удалось отлично расслабиться.

— Расслабиться? Всего лишь расслабиться — и только?

— О нет, — он поворачивался и смотрел на меня. — Еще я видел фейерверки, и мимо пролетел Иисус в развевающемся плаще, и все такое.

Не будь сторожем брату своему. Не стоит переживать за братьев. Уж поверь на слово человеку, у которого есть сестра. Переживай за себя. А братья? Они за тебя переживать не будут.

Я, как все люди на свете, считала себя хорошим человеком.

Расцвели и поникли гиацинты, толстые растительные шмели, противоречащие законам физики, — «Мама, смотри, я летаю!» — гравитация быстро показала им тщету подобных устремлений.

Финальные содрогания, столь же невольные, как предсмертные судороги, я мнила выражением безнадежной влюбленности.

Сара смотрела на меня со внезапной сосредоточенностью, словно обыскивая. Я была уже знакома с этим выражением и часто ощущала то же самое — пронизанную ужасом, но по-детски пристальную пытливость: «Почему на нашей планете стало больше пришельцев? Или это мы пришельцы, а земляне, страшно сказать, скоро вернутся?»

В воздухе висело холодное отчаяние, от которого хорошо прятаться в книги.

Я старалась не думать о своем единственном в жизни походе в магазин здоровой пищи Whole Foods, больше года назад. Меня тогда просто парализовало при виде всей этой особенной еды для особенных людей, которые особенно бормотали про себя, словно бы говоря: «Прочь с дороги! Мне нужна соевая индейка!»

Я кивнула, пытаясь представить себе эту особую печаль — йогурт моего детства исчез и ныне встречается только во Франции. Очень необычная печаль. Чисто индивидуальная. Настолько не вызывающая сочувствия, настолько фальшивящая и блестящая, что уже выходит за рамки поэзии, попадая в сферу рассмотрения науки.

Покупать младенцев не следует, конечно. Мы как общество с этим согласны. И матери не должны их продавать. Но пока мы твердим себе это, посредники становятся все богаче, а родившие матери продолжают выносить горшки, щеголяя новыми наручными часами.

В наше время женщин призывают не довольствоваться второсортными вариантами, твердят, что они заслуживают лучшего. Но вот вариантов-то сейчас как раз и не много. В этом отношении женщины чем-то похожи на бедняков. Все, что им твердят, не имеет абсолютно никакого смысла, учитывая скудость наличных ресурсов.

— Немножко подумать — опасно. Впрочем, много думать тоже опасно. И вообще не думать — опасно. — Я помолчала. — Жизнь это минное поле.

— Ты что, упоротая? — спросил брат.

Как тебе понравился курс по философии?

— Ты знал, что Александр Великий оставил все свои богатства Аристотелю? — воодушевленно спросила я.

— А как же. Именно с тех пор его и называют Великим, — ответил отец. — Это Аристотель его так прозвал. До того он звался "Александр более-менее приемлемый".

Мы оба, наполовину евреи, инстинктивно понимали, что любить Бога значит ограничивать свою любовь к цацкам. А мы обожали цацки (мои инструменты были застрахованы по уши). Впрочем, это не всегда так: иногда Господь обитает в чем-то материальном, физическом, земном, и тогда владелец и обожатель цацки еще может искать себе оправданий.

— Ты знаешь, отец Жанны д'Арк выращивал картофель, — сказала Сара. — Именно на картофельном

поле отца она впервые услышала голоса. Эта картошка вошла в легенду.

— Я могу ее понять. Мне самой доводилось слышать голоса на отцовских полях. Но обычно это всего лишь

магнитофон брата, который он возит с собой на тракторе.

Сара кивнула. Мне никак не удавалось ее рассмешить. Может быть, я просто не смешно шучу.

Еще у нас одно время была жизнерадостная свинья по имени Хелен. Она приходила, когда ее звали, и улыбалась, как дельфин, когда с ней разговаривали.

Она была бледная и компактная — никаких отеков и припухлостей. Кожа, белая, как полотно, обтягивала скулы. Впадины щек напудрены темным, словно пыльцой тигровой лилии. Коротко стриженные волосы крашены в модный яркокаштановый — цвет крыла божьей коровки. Серьги- гвоздики густо-оранжевые, леггинсы цвета красного дерева, свитер цвета ржавчины, губы бордовые на грани коричневого. Все вместе выглядело как тщательно контролируемый эксперимент по окислению металлов.

— А вы замечали, когда человек говорит: "Я не расист", то сразу понимаешь, что он именно он и есть? —Это есть такие совершенно незамутненные мужчины, они заявляют: "Я не сексист", и так и хочется сказать: "Милый, да кто же ты еще?"