Прощальный вздох мавра

Мы влюбляемся слепо, как подаем в темноту; ибо любовь есть прыжок. Закрыв глаза, мы летим со скалы в надежде на мягкое приземление. Ох, не всегда оно мягкое; и все же, говорил я себе, все же, пока ты не прыгнул, ты еще не родился на свет.

– С этого дня я всегда буду о тебе заботиться, – сказал мой отец моей матери после первой их близости. Но она ответила, что уже становится художницей и поэтому о самом важном в себе способна позаботиться сама.
– Тогда, – сказал Авраам смиренно, – я позабочусь о менее важном, о той части, которая нуждается в еде, отдыхе и удовольствии.

Стоило мне только взглянуть на вашего непутевого сына, на Бирджу, как я подумала: какой красавец, боже ты мой, горячий-горячий, перченый-перченый, несите скорей воды. Пусть он тысячу раз вор и прохвост, все равно: первоклассный герой-любовник.

Ауроре нравился неуемный голод, с каким он набрасывался на информацию, еду, работу, а превыше всего – на удовольствия; ее подкупала сама та откровенность, с которой он, улыбаясь, как ребенок с коробочек детского питания «бинака», стремился добиться, чего хотел.

Дилли была из тех, кому всегда есть что сказать, и она заразила меня разговорчивостью, которая до сего дня является для меня мощным источником эротической энергии.

– Кармен умерла. – сказал он. (Пес тоже, конечно, был мертв, десятки лет прошли, как он издох. Но Айриш велел сделать из Джавки чучело, и к подушечкам его лап были прикреплены маленькие мебельные колесики, так что хозяин мог по-прежнему водить его на поводке.)

Возвращалась она и к своему особому видению Индии-матери, не деревенской мамаши в сентиментальном духе а-ля Наргис, но матери городов, столь же бессердечной и прельстительной, блистательной и мрачной, многоликой и одинокой, притягательной и отталкивающей, беременной и порожней, правдивой и вероломной, как сам наш прекрасный, жестокий, неотразимый Бомбей.

Она безмолвно просквозила его мощным лучом взгляда и обратила в своего раба.

«Ничего не могла с собой поделать, – имела в виду моя скорпионка-мать. – Такова моя природа».

Наконец я пришел к ее дому у магазина Виджая, но она меня не впустила, – лишь приотворила дверь и отказалась дать мне дорогу. Длинная полоса ее платья, непреклонный подбородок и близорукое морганье – вот и вся награда, какую я получил за мое потное путешествие.

– Там, внутри у вас, прячется юноша. Я вижу, как он на меня смотрит. Что за сочетание, яар. Душа юноши и облик зрелого мужчины – должна сознаться, что всю жизнь ищу именно это. Жарче и острей, ей-богу, ничего не бывает.

– Знаешь, а мы довольно близки стали, – изумила меня Майна новым признанием, в котором детскость странно соединилась с вызовом. – Наконец можно с кем-то устроиться в уютном гнездышке и протрепаться ночь напролет -бутылка рома, курева пара пачек, что еще надо. От сестричек ведь всегда прок был нулевой.

Моя подлинная, дикая, аморальная натура яростно бунтовала против повседневной рутины.

Госпожа Ганди вернулась к власти и сделала сына Санджая своей правой рукой, чем доказала, что в делах государственных моральные принципы не играют никакой роли - только родственные отношения.

Люди, в конце концов, заключают такие союзы, какие им нужны. Они готовы следовать за вождями, которые могут вести их в желаемом направлении.

У нас не дождешься снисхождения к телесному изъяну. К душевной болезни, конечно, тоже.

– А почему бы и нет? Мне, может, интересно делать религиозные вещи для безбожников.
– Тогда пусть у тебя всегда будет наготове билет до Лондона, – посоветовал он ей. – Потому что в этой свихнувшейся на богах дыре никогда не знаешь, когда нужно будет рвать когти.

О эти мертвые — как бесконечна, как нескончаема их кончина; как длинна, как богата их повесть! Нам, живущим, приходится выискивать себе место подле них — подле мертвых гигантов, которых мы не в состоянии надежно связать, хоть мы хватаем их за волосы, хоть мы опутываем их веревками во сне.

Когда массы поднимаются всерьез, боссы поджимают хвост.