Farewell, Ghosts

Человека нельзя привлечь к ответу за состояние жилья, которое он не хочет наследовать и от которого уже успел внутренне отречься.

Память являет собой акт творения: она выбирает, конструирует, решает, исключает; роман памяти — самая честная игра, в которой нам доводилось участвовать. 

Прошлое никогда не бывает одинаковым, через много лет его можно описать по-другому, слышишь?

Смерть есть фиксированная точка, тогда как исчезновение — это отсутствие точки, отсутствие каких-либо знаков препинания в конце фразы. Пропавший без вести оставляет после себя круг навязчивых идей, в который затягивает тех, кто продолжает жить.

Одни наращивают мышцы в ходе усердных тренировок, другие развивают интеллект с помощью психоанализа, книг, музеев и театра или медитации, находят интересную работу, достойную зарплату, приобретают удобное кресло, опыт преподавания, выбирают самую удачную фотографию для паспорта, покупают платье, которое сидит как влитое. Я делала то же, что и прочие люди на свете: придумывала себя и начинала самоотождествляться с тем, что мне удалось придумать.

мама говорит в своей обычной манере — не фокусируясь на деталях, а яростно возмущаясь порядком вещей.

Сентябрьское солнце эгоистично и упрямо, совсем как отчаяние.

Людские голоса раздавались то громче, то тише, мелодия постоянно менялась; эти голоса говорили за нас, говорили вместо нас, потому что, если и существовал в мире такой вид искусства, которым мы с мамой овладели за годы моего отрочества, это было искусство молчания.

Пока наши родители переговаривались, мы молчали. Дети умеют быть молчаливыми.

мое обманчивое воспоминание было вернее, чем правда

До того, как мне исполнилось тринадцать, я представляла себе смерть в виде прямой линии, указывающей на неизбежность течения времени, или же в образе пространства, из которого люди не возвращаются никогда, если не считать одного дня в году.

До тринадцатилетия мое одиночество нарушало присутствие маминых родителей, умерших еще до моего рождения. Дом достался нам в наследство от них, и усопшие дед с бабушкой долго не могли смириться с тем, что им пришла пора навечно покинуть его. Раз в год, на День поминовения, они исправно навещали нас, но меня не отпускало подозрение, что они наблюдают за мной постоянно, даже в те интимные минуты, когда я сижу в туалете или предаюсь тайным фантазиям.

Матрас показался мне слишком коротким. «Если отпилить ноги чуть ниже щиколоток, пожалуй, будет в самый раз», — мелькнуло в голове.

Когда я покинула Сицилию, первым на это прореагировал нос: он стал вечно заложен, не в силах дышать вонючим столичным воздухом. Следом под действием известковой водопроводной воды и автомобильных выхлопов испортилась кожа, а недавно у меня что-то сделалось со спиной, — входя в транспорт или выходя из него, я неестественно сутулюсь.

Пупсом мы называли соседа, который проводил на своем балконе почти каждый вечер и вряд ли знал, что прямо под ним находится ласточкино гнездо. Прозвание «Пупс» этот человек получил из-за своего круглого и безучастного, точно у куклы, лица. Шагнув к входной двери, мы отперли дом втроем — я, мама и объединившее нас воспоминание о совместно придуманном прозвище.

Чутье подсказывало, что весна — не время жизни, а время смерти, время гниения земли под красочным ковром цветов.

Здесь я родилась и прожила двадцать с лишним лет вплоть до того дня, когда уехала в Рим; мои детство и юность остались сторожить дом в компании ласточек, шорох крыльев которых я слышала даже сейчас, хотя сезон гнездования уже минул.

Наблюдать за мной сквозь сон — таков был его способ любить меня, способ, которым люди могут любить друг друга, проведя вместе свыше десяти лет. Наши тела больше не работали в общем режиме сна и бодрствования, каждый из нас сделался для другого неким амортизатором.

вещи ненадежны, воспоминаний не существует, есть лишь одни навязчивые идеи.

искренние слова матери подействовали на меня больше, чем её обвинения.