Тек Пантелею Прокофьевичу в уши патокой свашенькин журчливый голосок. Слушал старик Мелехов и думал, восхищаясь: "Эк чешет, дьявол, языкастая! Скажи, как чулок вяжет. Петлюет - успевай разуметь, что и к чему. Иная баба забьет и казака разными словами... Ишь ты, моль в юбке!" - любовался он свахой, пластавшейся в похвалах невесте и невестиной родне, начиная с пятого колена.

• Слушайте, вы заговорили языком тургеневских героев. Вы бы попроще.
• Проще некуда. Я вас люблю.

Не лазоревым алым цветом, а собачьей бесилой, дурнопьяном придорожным цветёт поздняя бабья любовь.

Он твердо верил, что если с любого человека соскоблить верхний покров, то вышелушится подлинная, нагая, не прикрашенная никакой ложью сердцевина. И поэтому ему всегда болезненно хотелось узнать, что кроется за грубой, суровой, бесстрашной, нахальной, благополучной, веселой внешностью разных людей.

- Аксинья! Всю жизнь ты мне поперёк стоишь, но зараз уж я просить не буду, как тогда, помнишь? Тогда я помоложе была, поглупее, думала - упрошу её, она пожалеет, смилуется и откажется от Гриши. Зараз не буду! Одно я знаю: не любишь ты его, а тянешься за ним по привычке. Да и любила ли ты его когда-нибудь так, как я? Должно быть, нет. Ты с Листницким путалась, с кем ты, гулящая, не путалась? Когда любят - так не делают.

Побеждает только тот, кто твёрдо знает, за что он сражается, и верит в своё дело.

Со своими ли работаешь, аль с чужими - одинаково тяжело, ежли работа не в совесть!

По артериям страны, по железным путям, к западной границе гонит взбаламученная Россия серошинельную кровь.

..в конце концов, не бабье это дело - учить мужа.

Мирон наш через чего смерть принял? Через то, что супротив Бога шел, народ бунтовал супротив власти. А всякая власть - от Бога. Чуть она и анчихристова, а все одно Богом данная.

По-моему, каких бы ты ни был политических взглядов, но желать поражения своей родине - это... национальная измена. Это - бесчестье для всякого порядочного человека!

Я в эти глупости давно верить перестал. С пятнадцатого года как нагляделся на войну, так и надумал, что бога нету. Никакого! Ежели был бы не имел бы права допущать людей до такого беспорядка.

Маленькими смуглыми руками, покрытыми редким глянцем волоса, щупал
Сергей Платонович Мохов жизнь со всех сторон. Иногда и она с ним
заигрывала, иногда висела, как камень на шее утопленника.

«Ягодка, мой Максимушка! В старину не так народ жил - крепко жил, по правилам, и никаких на него не было напастей. А ты, чудинушка, доживёшь до такой поры-времени, что увидишь, как всю землю опутают проволокой, и будут летать по синю небушку птицы с железными носами, будут людей клевать, как арбуз грач клюёт… И будет мор на людях, глад, и восстанет брат на брата и сын на отца… останется народу, как от пожара травы».

Тело заплывчиво, а дело забывчиво.

-Выходи за меня замуж, Лизавета, а?
-Глупость!
-Жалеть буду, кохать буду... Работать у нас есть кому, будешь у окна сидеть, книжки читать.
-Дурак ты.

-Люб мне Гришка, а больше ни за кого не пойду!
-Нашла жениха, дуреха,-урезонивал отец,-только и доброго, что черный, как цыган. Да рази я тебе, моя ягодка, такого женишка сыщу?
-Не нужны мне, батенька другие...