Ломала и его усталость, нажитая на войне. Хотелось отвернуться от всего
бурлившего ненавистью, враждебного и непонятного мира. Там, позади, все
было путано, противоречиво. Трудно нащупывалась верная тропа; как в топкой
гати, забилась под ногами почва, тропа дробилась, и не было уверенности -
по той ли, по которой надо, идет. Тянуло к большевикам - шел, других вел
за собой, а потом брало раздумье, холодел сердцем. "Неужто прав Изварин? К
кому же прислониться?" Об этом невнятно думал Григорий, привалясь к задку
кошелки. Но, когда представлял себе, как будет к весне готовить бороны,
арбы, плесть из краснотала ясли, а когда разденется и обсохнет земля, -
выедет в степь: держась наскучавшимися по работе руками за чапиги; пойдет
за плугом, ощущая его живое биение и толчки; представляя себе, как будет
вдыхать сладкий дух молодой травы и поднятого лемехами чернозема, еще не
утратившего пресного аромата снеговой сырости, - теплело на душе. Хотелось
убирать скотину, метать сено, дышать увядшим запахом донника, пырея,
пряным душком навоза. Мира и тишины хотелось, - поэтому-то застенчивую
радость и берег в суровых глазах Григорий, глядя вокруг: на лошадей, на
крутую, обтянутую тулупом спину отца. Все напоминало ему полузабытую
прежнюю жизнь: и запах овчин от тулупа, и домашний вид нечищеных лошадей,
и какой-нибудь петух в слободе, горланящий с погребицы. Сладка и густа,
как хмелины, казалась ему в это время жизнь тут, в глушине.
Ваша оценка
