Грона гніву

Дед был теперь только номинально главой семьи, власть уже ушла из его рук. Положение, которое занимал дед, было почетно и освящено обычаем. Но право на первое слово, независимо от того, что он мог сболтнуть глупость, все еще оставалось за ним. Поэтому мужчины, сидевшие на корточках, и женщины, стоявшие позади, ждали, что скажет дед.

Чудно как-то! Есть у человека небольшой участок, и он с этим участком одно целое, их не отделишь один от другого. Если ты ходишь по своему участку, трудишься на нем, горюешь, когда урожай плохой, радуешься, что дождь выпал вовремя, тогда ты со своей землей одно целое и ты сам становишься сильнее, потому что у тебя есть земля. Пусть удача к тебе не идет, все равно ты становишься сильнее. Это всегда так.

Двоим лучше, чем одному, потому что у них есть доброе вознаграждение в труде их

Есть, говорит, одна большая душа в мире, а частичка ее — это я

Иной раз в жизни так бывает, что свое нездоровье надо про себя держать

нет такой беды, нельзя было бы стерпетье, лишь бы она не сломила мужчин

— Ну, на Конни давно пора махнуть рукой. Он, поди, на президента Соединенных Штатов учится.
​

Господь — он за всеми следит, и я тоже слежу.
​

— Нечего сказать, веселый идешь.
— Ну еще бы! Просто прыгаю от радости, как лягушка под дождиком, — ответил Том.
​

— Калифорния. Вот мы и приехали в самую что ни на есть Калифорнию!
​

Они будут смотреть на Тихий океан, и я готов побиться об заклад на тысячу долларов против цента, что он скажет: «И это океан? Совсем не такой большой, как я думал».
​

— Роза, будь умницей, поди полежи с бабкой. Ее нельзя оставлять одну. Она теперь все поняла.
​

— От веселья у нас никто не скачет, — сказала мать. — Ты лучше следи за котелками.
​

— В Калифорнию! — снова повторила она. Таких великих событий в жизни у нее еще не было.
​

Но ведь изгороди бывают разные. И люди разные. Есть вот вроде меня: изгородь еще не поставлена, а они уже лезут, не дожидаются.

Если миллион акров недуг ему, чтоб почувствовать свое богатство, значит, душа у него нищая, а с такой душой никакие миллионы не помогут.

Ему, модуль быть, нужно всего двести рабочих, а он поговорить с пятьюдесятью, а эти ещё другим расскажут. Вот ты приходишь туда, а там дожидается тысяча человек. Тогда он объявит: "Врачу двадцать центов в час". Платина, может, уйдет. А те, кто останется, они уж так направлять, что за корки хлеба готовы работать. Чем больше народу набежит да чем они голоднее, тем меньше он будет платить.

Дома стояли опустевшие, а опустевший дом разрушается быстро.

а глаза – как у типичного техасца, светло-серые, спаленные солнцем

Anybody can break down. It takes a man not to