До февраля

Руслан не хуже остальных знал, что толку от экскурсов в историю не бывает: тут же не кино, а жизнь, настоящая, в России, в Сарасовске, где каждое десятилетие отменяет предыдущее так, что любые достижения, тонкости и детали даже на замазку не годятся.

Старые самоупоенные болваны, ценящие единственное удовольствие — унижать других, чтобы самим себе показаться возвышенными.

"...А убийцы типа тупые?
– Сам не знаешь?
– Ну ок, а серийные?
– А серийные, как правило, тупые вонючие лузеры, – сообщил Андрей устало. – Организм с отключенным человеком внутри...."

"....в кино всегда восстают после несовместимых с жизнью ранений такие твари, сами несовместимые ни с чьей жизнью, рожденные ползать, подкрадываться и убивать....»

"....они с Аней всё равно не нуждались в словах. Достаточно было сцепленных рук. Достаточно было дыхания и молчания. Достаточно было ожидания счастья, горячо и торжественно надувавшего тело...»

«Но ребенка не было. И семьи не было. И смысла не было. Поэтому приходилось придумывать его самой. Иногда получалось....»

«Тогда-то Наташа восприняла это с облегчением. Тогда-то ей было не до того. Не до абсолюта, не до отношений, не до ребенка и даже не до котенка. Всё после, после… А после не бывает. Ничего. Вернее, только оно и бывает. Говорят же – ничего не остается? Так вот, глупость это, выверт помятого веками языка. Ничего только и остается. Пустое место. То есть не святое.....»

«На столике за опустевшими блюдцами и бутылками выключились, синхронно щелкнув, два бурлящих чайника. Полтора десятка человек вокруг, в основном пенсионного возраста, бурлили, не собираясь выключаться»

Не Змей, понял Паша, а просто гопота неразумная или мелкий бандос. То есть не бандос, конечно, просто тут русский язык немножко дал петельку вокруг Уголовного кодекса и его сто шестьдесят второй статьи. Занятие называется разбоем, но не разбойником же называть того, кто этим занимается: это слово – из детского мультика, а проломленная голова или порванная селезенка скверно сочетаются с детским мультиком.

умение изгадить качественный и вообще любой сколь-нибудь читабельный материал. Это как у нас в универовской столовке: есть огурец, есть помидор, их вроде не испортишь, просто в цельном виде выдай – и готовое блюдо. Ну неймется если, на четвертинки порежь. Так нет, они же порубят, маянезику ухнут и еще приправы какой – а потом только выбрасывать.

Любой редактор знает, что самого выдержанного начинающего литератора хватает на десяток минут, по истечении которых он считает собеседника прирученным достаточно, чтобы небрежно начать: «А вот кстати, не хотите глянуть на мой последний пустячок?» Такой поворот разговора неминуем, как дикпик извращенца, и примерно так же бессмысленен и жалок.

Аня накрепко зарубила на всех своих выступающих, пусть и незначительно, частях, что работа как Вегас: что там было, то там и останется.

Они напоминали отношения с хорошей книгой, но на стероидах: ты не только падаешь в отличную историю, раздуваясь внезапными чувствами, но и можешь задавать уточняющие вопросы – и получать ответы на понятном и приятном тебе языке.

Как себя поставишь, так и будет, – опять перебил Баженов. – И вообще, пофиг разница, боишься-нет, готова-нет. Судьбу и Родину не выбирают, а вот они сами всё выбирают за нас, в первую очередь – что делать.

«Во вторую – кто виноват», подумала Аня.

Баженов будто услышал, снова поощрительно улыбнулся и сказал:

– Единственный вопрос – тебе это интересно?

в бесполезности официальных запросов убедился еще в прошлой жизни. Отвечают на них длинными бесполезными отписками, к тому же на всякий случай жалуются начальству на непрофессионализм и наглость журналиста.

– Слышь, мать, Сологуба и Крестовского же нет в школьной программе. И в программе программеров, хе-хе, тем более нет. Ты зачем их читала? И зачем с такой базой не на филфак пошла?

Аня повела плечом и с неохотой объяснила:

– Учителем не хочу, а остальная филология помирает.

– Помрешь мудрым не по годам неучем, – одобрила Наташа.

– Книжку в гроб не положишь, это моя бабушка говорила.

Пабло, родной, ты полстранички рекламы из себя неделю давил, как Чехов раба, да так и не справился…

Наша миссия – противостояние ржи зла, коя давит всё сильнее с каждым днем! Недаром сказано: «Довлеет дневи злоба его»!
«Довлеет» значит «хватает», «дневи злоба» – злоба дня. Всё вместе значит «Каждому дню достает своих забот». Мировое зло тут ни при чем.