Девочка с косичками

Убить человека значит связать себя с ним на всю жизнь.

Вы не боитесь сломаться... Это прекрасно.

Чужие слезы заразны.

Ради Сопротивления я готова на все, но только не без мамы.

Жизнь до Сопротивления кажется скучной.

Легко кричать, что Германия сильнее, ведь тогда незачем и бороться с несправедливостью.

Мы наказываем не для того, чтобы отомстить, а для того, чтобы он не сдал кого-нибудь другого.

Столько потерь. Похоже, с ними потерялась и я.

Не делать выбора — это тоже выбор!

К голоду привыкаешь, к усталости нет.

Ответы не обязательно должны тут же слетать с языка. Находить слова для того, что ты толком не понимаешь, - это очень ценно.

Евреев он расчеловечивают звездой, а себя - этой формой.

Признание необходимо человеку, чтобы его деяния стали видимыми, обрели смысл.

Не стоит давать смерти лишнего повода.

- Никогда не знаешь, что может случиться.
- Если всё знать заранее, тогда лучше лежать себе смирно, лишь бы не упасть, - отвечаю я.

Рассказываю, что больше не живу дома и что это хуже, чем...
- Чем все остальное, - туманно заканчиваю я.

Вот как, значит, выглядит командование Внутренними войсками. Не знаю, что и думать. Хотя нет, знаю: ничего хорошего. Они серые и холодные, как замерзшее дерьмо.

– Железнодорожники бастуют, – говорит Абе. – Хорошо, правда?
Я киваю – тоже слышала на «Радио Оранье» призыв к забастовке.
Виллемсен насмешливо хмыкает.
– Фрицев это только сильней разозлит, – безразличным тоном говорит он. – Они еще больше сократят пайки. Если перестанут ходить поезда с продовольствием, наступит голод, вдобавок ко всему прочему.
«Да заткнулся бы ты, старик!» – думаю я, а вслух говорю:
– Любое сопротивление имеет смысл.

Чем моложе мужчины, тем меньше слез они проливают.

– После победы мы обеспечим вам прекрасные места! – кричит Ван Рандвейк.
Да, конечно. Именно так и говорила Ханни, много раз: те же большие шишки займут все те же теплые местечки. Неравенство никуда не денется.