Я не потому ушел, что мне стало невмоготу от проповедей Палтуса, ведь он был совершенно прав: у меня нет никакой жизненной позиции, я действительно не имею понятия, как жить дальше; естественно, что я обуза в доме Палтуса и что это ему не нравится. И если – а вдруг? – разгорится во мне горячее желание твердо встать на ноги и мне нужна будет для этого материальная поддержка, то ежемесячно получать ее от малообеспеченного человека было бы ужасно, выше моих сил.

События, однако, развивались самым неожиданным образом и гораздо хуже, чем можно было предположить.

– У меня всего десять йен.
– Не страшно, не беспокойтесь, – ответила она. В ее говоре чувствовался кансайский акцент; что-то в мягком голосе умиротворило мое колотившееся сердце. Мне показалось, что она не деньги имела в виду, я услышал в ее словах другое:
«Рядом со мной не надо беспокоиться».
Сакэ окончательно сняло тревогу, и уже не хотелось ломать комедию. Я открыл ей все без утайки, вплоть до самых мрачных сторон своей жизни. Потом замолк и только пил.

Началось-то все просто из интереса к тайне, в потом шутка эта повернулась так, что покоя не стало;

Мне ужасно хотелось напиться, чтобы как следует отоспаться, но не было денег.

Вообще говоря, я не могу найти в себе сил уединенно прозябать в этой комнатушке. Когда я оставался в ней один, мне всегда казалось, что сейчас кто-нибудь сюда вторгнется, нападет на меня, и потому старался уходить из дому – что-то делал в упоминавшемся выше движении, вместе с Хорики ходил по злачным местам, пил дешевое сакэ и так далее; учебу тоже почти забросил, занятия живописью тоже прекратил.

гулять «дешево, но сердито»

А когда я покупал что-нибудь в магазине и платил за покупку, у меня темнело в глаза (не от моей скаредности, нет!).

Свой «химерический» стиль я утаивал, на школьных занятиях старался красиво изображать красивое и не переходить границ посредственности.

«А получилось неплохо», – одобрял я свою работу, но не мог показать ее никому, кроме Такэити: опасался, что люди выведают мое самое сокровенное, не хотел, чтобы меня от чего-нибудь предостерегали, боялся и того, что в портрете не увидят меня и сочтут его очередной блажью шута, страшился, что он вызовет только хохот, а это было горше всего…

Что-то внутри меня оборвалось в этот миг. Уже потом, гораздо позднее, я понял, что именно тогда передо мной разверзлась пропасть, в которую я до сих пор падаю.

Если у них случалось свободная минута, они – та и другая – поднимались на второй этаж в мою комнатку, и это каждый раз приводило меня в неописуемый ужас.

«Обожать… Быть обожаемым…» До чего же пошлые слова, что-то в них есть легковесное, самодовольное даже; стоит в любой торжественной ситуации прозвучать этим словам – и на глазах рушится величественный храм, чувствуешь полную безучастность; а вот если выразиться по-другому – не «бремя обожания», а, скажем, «беспокойство от любви», - то величественный храм останется непоколебимым. Странно, но я так чувствую.

Если все мои попытки окончатся безрезультатно, останется только желать его смерти – вот о чем я неотступно думал. И все же я и помыслить не смел о том, чтобы его убить. Не раз я мечтал быть убитым, но никогда не замышлял убить кого-нибудь. Да потому хотя бы, что это значило бы осчастливить ненавистного врага.

Однажды я написал сочинение (по своему обыкновению в чрезвычайно грустных тонах), повествующие о том, как мать взяла меня с собой в Токио […]

«Главное – заставлять людей смеяться, - рассуждал я, - и тогда им не особенно бросится в глаза мое пребывание вне того, что они называют жизнью; во всяком случае, мне не следует становиться бельмом на их глазу; я – ничто, я – воздух, небо». Все более укрепляясь в этом мнении, я отгородился своими чудачествами от семьи, самым отчаянным образом паясничал даже перед слугами – кстати, гораздо более, чем родные, загадочными и нестерпимыми для меня людьми.

Чем чаще я думал об этих вещах, тем меньше понимал и тем больше беспокойство терзало меня.