Дочь дыма и костей

План. План. У нее был план, и он вот-вот должен осуществиться. Просто нужно встать и уйти. Оставить здешнюю жизнь, бросить лицей, квартиру, Зузану, Акиву… Нет. Акива не был частью ее жизни. Кэроу посмотрела на него, стоящего на страже у двери, готового ее защитить, и попыталась представить, как уйдет от него, и не будет больше ощущения этой его… уместности… правильности, ощущения солнечного света, притяжения. Все, что нужно сделать, — встать и уйти.
Мгновение прошло в тишине, но Кэроу не двинулась с места.

Она смотрела на него не отводя глаз и… кое-что увидела. Мгновение раскололось, словно яичная скорлупа, и обнажило другое мгновение, почти неразличимое — почти, — а затем прошло. Акива остался таким, каким был, и ничего не изменилось, но этот проблеск…
Кэроу услышала собственный глухой голос, который, должно быть, исходил из яичной скорлупы.
— Теперь их у тебя больше.
— Что? — Акива смотрел на нее растерянным взглядом, а затем — словно вспышка молнии — пришло понимание.
Широко раскрыв сверкающие огнем глаза, он резко наклонился вперед и опрокинул чай.
— Что? — повторил он, на этот раз громче.
Кэроу отпрянула. Акива схватил ее за руку.
— О чем ты? Чего у меня теперь больше?
Она тряхнула головой. Отметины — вот что она имела в виду. В то расколовшееся на две части мгновение ей кое-что открылось. Перед ней сидел реальный Акива, а затем внезапно она увидела невероятное: Акива улыбался. Не мрачной ухмылкой, а лучистой от изумления улыбкой, до того прекрасной, что защемило сердце. Из уголков глаз бежали веселые морщинки. Он абсолютно изменился. Если и без улыбки он был прекрасен, то с ней — просто восхитителен.
Но Кэроу могла поклясться, что он не улыбался.

Кэроу обхватила ладонями большую керамическую чашку — чтобы согреть руки после прогулки по крыше собора, а заодно чтобы ненароком не направить причиняющую боль магию на Акиву. Он сидел напротив точно в такой же позе — обхватив свою чашку, и она не могла не заметить его татуировки — множество черных полос на пальцах.
Каждая полоска была слегка выпуклой, как рубец, и Кэроу подумала, что в отличие от ее татуировок эти пометки сделаны путем примитивной процедуры — с помощью надрезов и сажи. Чем дольше она смотрела на них, тем сильнее проявлялось странное ощущение чего-то знакомого или почти знакомого. Она словно лавировала на самом краю осмысления, металась между знанием и незнанием. Это нечто было неуловимым, как крылья пчелы в полете.

— Земля никогда не принадлежала им, — запротестовал он. — У них были небольшие фермерские хозяйства, каменные лачуги. В основном в деревнях. Города выстроила Империя, и не только города. Виадуки, порты, дороги…
— Но для них те места — начало начал. Там они рождались и умирали, влюблялись, растили детей, хоронили родителей. Представь, что на этой земле не построили города. Оставалась бы она их землей? Ведь если придерживаться правила, что твоим является только то, что ты можешь защитить, то любой имеет право попробовать отобрать у других все, что вздумается. Вряд ли это называется цивилизацией.
— Ты не понимаешь.
— Да, я не понимаю.

Яростно дул ветер. Мятежным порывом он растрепал ей волосы — в одно мгновение они были повсюду, словно стайка духов воздуха пыталась унести их, чтобы отделать свои гнезда синим шелком. Карандаш покатился к краю крыши и улетел вниз, так что Кэроу пришлось удерживать волосы двумя руками.
Акива ждал, когда она решит спуститься, но Кэроу молча наблюдала за рассветом: появившееся из-за холмов солнце загоняло в тень густые остатки ночи — они собирались в укромных уголках вне досягаемости утренних лучей.

Они летели высоко над рекой, потом повернули в сторону замка и спланировали вниз, к собору — готическому монстру, резному, обветренному, как измученный многолетними штормами утес. Кэроу опустилась на купол звонницы. Удобно расположиться не удалось. Дул ветер, злой и холодный, и Кэроу пришлось придерживать руками волосы, чтобы они не закрывали лицо. Она достала карандаш (тот самый, которым целилась в Акиву?), собрала волосы в узел на затылке и заколола — инструмент на все случаи жизни. Несколько синих прядок выбились и заплясали по бровям, по губам, улыбающимся в наивном, детском восторге.
— Мы на соборе, — сказала она.
Он кивнул.
— Ты не понял. Мы на соборе, — повторила она.

Акива стоял рядом, с серьезным видом — как и всегда. Не получалось даже представить себе улыбку на его мрачном лице. Однако, когда он смотрел на нее, в его взгляде мелькало нечто… Вот оно… едва уловимое. Может, восхищение? Она вспомнила, что он говорил ей ночью, и сейчас, видя проблески чувства на этом суровом лице, ощутила, как сжалось сердце. Что за жизнь он вел, попав в столь юном возрасте на войну? Война. Для Кэроу это было абстрактным понятием. Ей не удавалось осмыслить его — даже приблизиться к осмыслению, — но прежний, мертвый взгляд Акивы, по сравнению с тем, какими глазами он смотрел на нее теперь, заставлял думать, что он вернулся к жизни из-за нее. Это было потрясающее чувство, очень глубокое. Когда в следующий раз их глаза встретились, ей пришлось отвернуться.

Выключила свет — крылья освещали комнату так ярко, что можно было даже рисовать. Она достала альбом и карандаш и нарисовала спящего Акиву в окружении гигантских крыльев, а затем — по памяти — его глаза. Она старалась как можно точнее передать их форму; углем вывела черный контур, который делал их такими необычными, и не смогла оставить бесцветными огненные радужки: достала коробку с акварелью и принялась раскрашивать. Она долго рисовала, а он сидел неподвижно, лишь мягко вздымалась грудь, да подрагивали крылья, озарявшие комнату ярким светом.

Больше он ничего не сказал, а затем… в окружающем его пространстве что-то произошло…
Появилась мерцающая аура, которая становилась все ярче, и вдруг возникли крылья. Они распахнулись и вздыбились над креслом, снизу они касались ковра и рассыпали причудливые искры. Кэроу в изумлении открыла рот. Однако пламя не разрасталось и не давало дыма. Едва уловимые колыхания огненных перьев зачаровывали, и Кэроу, набрав полную грудь воздуха, долго рассматривала их, а лицо Акивы тем временем расслабилось — он погрузился в глубокий сон.

В крошечной квартирке места хватало лишь для кровати, стула да задвигающихся друг под друга резных столиков. На полу гордость Кэроу — персидский ковер, который она сторговала прямо с ткацкого станка в Тебризе. Одну из стен — напротив окон — полностью закрывали книжные полки, а из прихожей двери вели в миниатюрную кухню, еще более миниатюрную кладовую и ванную размером с душевую кабину. Высота потолков при этом, как ни странно, была двенадцать футов, отчего комната казалась вытянутой вверх. Поэтому Кэроу устроила над книжными полками верхний этаж, чтобы отдыхать там, развалившись на турецких подушках, и любоваться видом на крыши Старого города и замок.