Взаперти

Ты преследовал меня по пятам, загонял, словно зверя. И знал, что вскоре наступит момент, когда у меня больше не останется сил бежать.

Хочу, чтобы твое прекрасное лицо было там, где я могу его видеть.

В одном я была уверена: что бы ты ни задумал, я не сдамся без боя

Живые существа не настолько опасны, если их понимаешь

Люди любят то, к чему привыкли.

Наверное, порой людей так же, как насекомых, тянет к теплу.

Я не могу спасти тебя так, как ты хочешь. Но могу объяснить тебе, что я чувствую.

Ты часто заморгал, встретившись со мной взглядом, и отвернулся, словно занервничал… словно тебе стало неловко, что ты секунду назад пялился на случайную девчонку в аэропорту. Но нет, совсем не случайную, правда? А сыграно было неплохо. Я купилась.

Вообще-то я никогда не верила в Бога, но в тот момент была готова пообещать ему что угодно.

Ты укрыл меня теплыми руками и одеялами, свил вокруг кокон уютной темноты. Мне вспомнился мотылек, которого я поймала, — невредимый, но плененный в темнице моих пальцев.

— Я люблю тебя, — просто сказал ты. И продолжал смотреть, не моргая. Ждал, когда до меня дойдет смысл твоих слов.Он не дошел. Просто отскочил от меня. Я не желала даже думать о них.

Последние пару дней воздух, казалось, ожил: льнул к ушам, пытаясь забраться внутрь, обрушивался на меня зноем. Иногда мелькала мысль: если я просто выйду наружу и встану с широко распахнутыми руками, может, воздух так и будет гнать меня до самого дома?

— Значит… — начала я, — когда ты покинешь это место, у тебя не будет ничего? Ни денег, ни семьи, ни будущего?..
Твоя улыбка исчезла.
— Это место я не покину. Никогда.

Я решила дать курам имена. Двух толстых сереньких назвала Этель и Гвен — в честь автобусных старушек. Худенькую рыжую — Мамуля. Рыжую потолще — Анна. Крупную оранжевую — Бен (ага, хоть это и мальчишечье имя!), а хилую грязно-белую — Элисон, бабушкиным именем. Петуха я окрестила Хреном в твою честь.

Как только она поймет, что нам надо, то подчинится. Верблюды так устроены.
Я задумалась, неужели то же самое ты думаешь и обо мне.

Нет в мире другой такой гадости, как верблюжья блевотина. Это зеленовато-бурое комковатое месиво воняет собачьим дерьмом, стоками и мочой — всем вперемешку. Гадости хуже этой мне не случалось нюхать за всю жизнь. Она хуже, чем пердит папа. Хуже детского поноса. Хуже чего угодно. И эта дрянь облепила тебе всю голову.

— Твой двадцать первый день! Это не шутки. Ты наверняка тоже так считаешь, иначе не завела бы об этом разговор.

Оглянувшись, я увидела, как ты ставишь стакан и снимаешь крышечку. Как высыпаешь сахар, наклонив голову, и как от этого движения волосы падают тебе на глаза. Ты улыбнулся, когда заметил, что я наблюдаю. Может, в этот момент всё и случилось?