Американская трагедия

Ничто ему не поможет, если только он сам не сумеет помочь себе, Клайд рано это понял.

Он поднял глаза и увидел на востоке, над низкими крышами домов, тоненький светящийся краешек восходящей июльской луны. И в это мгновение ему показалось, что жизнь дала ему все - все, чего только можно пожелать.

Для нее все это было правдой - словесным выражением искренней страсти; для него же это был старый и удобный способ обольщения, которым он часто пользовался и раньше, и небезуспешно.

... а еще ненавистнее - заниматься делом, служители которого вынуждены постоянно прибегать к кому-то за помощью, вечно молиться и выпрашивать подачки.

... молили Бога указать им выход из положения. Как позже стал думать Клайд, это плохо помогало им найти выход.

как странно, что свидетели из самых разных, неожиданных и не связанных друг с другом мест, да еще спустя такое долгое время, могуд создать такую прочную цепь улик!

«В глубине его души жило чувство, что он не так виноват, как всем им, по-видимому, кажется.»

И вот он стоит на улице, в тени подъезда, а вокруг сияние огней, вывесок и реклам, сотни пешеходов спешат во всех направлениях, и почти на всех лицах — мысль о предстоящих развлечениях и встречах, а он — он один, и, возможно, сейчас ему придется вернуться и пойти куда-то: обедать одному, в театр — одному, и домой он вернется один, а завтра утром опять на работу.

... людей, которые глубоко и серьёзно любят друг друга, мало занимает мнение посторонних. Они любят — и этого довольно!

а как это грустно, когда все вокруг весёлые, а ты живёшь одиноко!

И над всем, как смутное предчувствие, юношеский пыл и надежды... Юношеский пыл и надежды – основа всякой созидательной деятельности во всем мире.

Поперек обоих окон и филенок двойной
двери было написано: «Врата упования. Миссия диссидентов. Молитвенные собрания по средам и субботам от 8 до 10 часов вечера. По воскресеньям — в 11, 3 и 8 часов. Двери открыты для всех». Под этой надписью на каждом окне были начертаны слова: «Бог есть любовь», а еще ниже помельче: «Сколько времени ты не писал своей матери?»

Но и при таких делах, Эйза и его жена оставались оптимистами. Или старались уверить себя в том, что они оптимисты.