АУА: Монохроники, повесть

Сумерки опускались на Москву и приносили с собой запах моря. Мне казалось, что в соседних переулках шумит прибой, и в бронзовых красках заката я видел вечное движенье волн.

Распахнув пошире воротник, я бродил по Дровяному переулку, сиял зубом в подворотнях. Порывы ветра касались моего лица, я чувствовал запах водорослей и соли.

Море было всюду, но главное – оно было в небе, и ни дома, ни деревья не могли закрыть его простора и глубины.

Дикий, неуместный, несуразный Кларин поцелуй все еще висел у меня на губах. Ни сало с горчицей, ни рыбник, ни грибы, ни питье кваса не помогали – поцелуй никак не отваливался.

В пироге что-то тихо и яростно клокотало.
Из-под ржаной корки, из трещинок в пропеченном тесте струился лучной и рыбный пар. Так и хотелось отодрать корку, глянуть, кто там таится под ней.
– Самовар-баранки! – крикнул кум, и баранки с самоваром явились на стол.
Самовар завывал и гнусавил носом, булькал рыбник, тихо шептала что-то пенка парного молока – все двигалось и жило на столе, даже баранки чуть шевелились, легонько подталкивая друг друга маковыми боками.

Дед молчал, прикрывши глаза.
– Да что, обиделся, что ли? – спросил я. – Из-за сапог?
– Не в сапогах дело, – махнул рукою дед. – Так чего-то жалко стало. Летаешь, летаешь, а толку…
– Так ведь и мы, – сказал я, обняв деда за плечи. – Плывем, плывем, а что толку?
– Да, – вздохнул дед, – горемыки мы.

Кажется, я все понял. Старуха была с приветом и сейчас пыталась передать мне этот привет.

– По-моему, он безрассуден, – сказал милиционер Шура, еле ворочая своим тортолюбивым языком. – Он не годится в капитаны.

— Если уж ты что-нибудь задумал, будь добр, доведи! Большому кораблю – большое плаванье!

Клара отвлеченно звякала ложкой, не желая глядеть в мою сторону.
Вечер, кажется, был испорчен.

Клара Курбе выкарабкалась из лодки, подсела к столу и нервно глотнула чаю.

– Чтоб понять, что такое «борьба борьбы с борьбой», надо много страдать, много думать.

– Борьба, – медленно выговорил он. – На вид человек как человек, а в душе все – борьба, борьба…
– Борьбы с борьбой, – подчеркнула Клара.

– Под этой шляпой происходит нечто иное, – замедленно начала она. – Это… борьба борьбы с борьбой!

Когда я пришел в мастерскую, счастье и гордость распирали меня. Восторг торчал из меня, как букет из кувшина. Орлов повытаскивал из букета все цветы и бутоны, пообрывал лепестки.

Грубость застряла у них в горле. Прокашлявшись, они ее постепенно проглотили.

Я шел по улице, с некоторой гордостью поглядывая на прохожих. Они-то спешили кто в булочную, кто в химчистку, а я – к писателю поговорить о лодках. Да, самая легкая лодка в мире, еще даже и не построенная, уже приводила меня в удивительные бухты и заливы.

Переулками мы вышли на Сретенку. Снежные волны выкатывались вслед за нами из темных подворотен, схлестываясь под фонарями, и улетали кверху – громыхать на крышах, выть на чердаках.
– Воет, как граммофон, – недовольно ворчал Орлов, который шел впереди.
– Право руля! – кричал ему я.
Метель то подталкивала нас в спину, то налетала сбоку и разворачивала поперек улицы. Мы неловко маневрировали, напоминая баржу. Это было первое плавание самой легкой лодки в мире.

Я узнал эти звезды, внезапно открывшиеся мне, - Пояс Ориона. И, пробиваясь сквозь туман, светили в небесах и остальные звезды - и все созвездье Орион стояло надо мной, над озером, над пустым сердцем тумана.

- Хвала тебе, о победивший бесов! - бормотал капитан. - Над ними ты имел немало перевесов...

Речь свою шкаф-Петрович произносил с большим затруднением, делал паузы, чтоб я хорошенько понял смысл, и, подозревая, что смысл до меня не доходит, кратко пересказывал сказанное.

Геркулес - этот идиотский плод современности, изуродованный овёс - всегда раздражал меня.