АУА: Монохроники, повесть

Я ничего не понимал. Сейчас, летом, даже глухою ночью никак не мог быть виден Орион, и все-таки он стоял надо мной и над моей лодкой.

Не знаю отчего, но я всегда радуюсь и волнуюсь, когда увижу созвездье Орион. Мне кажется отчего-то, что созвездье это связано с моей жизнью. Как будто даже Орион – о, небесный охотник! – наблюдает за мной, хоть и маленьким, а живым, и я ни перед кем, а только перед ним отвечаю за все, что делаю на Земле, – за себя, за свою лодку, за плаванье в сердце тумана.

– Как тут насчет рыбы? – спросил я, отвлекая разговор.
– Нету рыбы, – сказал Пашка и махнул рукой. – А вот щуки много.
– А щука – не рыба?
– Ты что, парень? Какая же щука рыба? Щука – это щука. А вот окунь, подъязок, ляпок – это рыба. А щука – не рыба. Она-то всю рыбу здесь и поела, а теперь щуку Папашка жрет.

– Глаза – это источалище разума, – пояснила старуха. – Они разум источают, а уши – вместилище.
– А нос-то небось чихалище? – спросил капитан.
– Нос и глаза сами за себя постоят, – усмехнулась старуха. – А вы берегите уши. Не давайте лысым и усатым шептать на ухо. Волна проникает через уши и убивает мозг. Лысые и усатые хорошо умеют убивать чужой мозг.

Солнце и окунь -- это ведь всегда счастье, и как давно этого не было в моей жизни. Солнце и окунь приблизили к нам Багровое
озеро, оно стало вроде бы нашим, своим.

– Очень важно, очень важно, – запела Лебяжья, – очень важно, «Одуванчик», что ты – лодка. Лодка – это самое свободное существо. Лодки свободней птиц. А у птиц вечные проблемы – кормежка, зимовки, яйца, птенцы. Я, например, никого давно уж не пускаю садиться в себя. Сама по себе плаваю.

Тело не унималось. Спотыкаясь и падая, оно бежало вслед за Летающей Головой.

Голова в конце концов даже развеселилась.

– Не догонишь! – кричала она. – Не поймаешь!

Чуть не плача, тело сделало рывок, каким-то отчаянным козлом подскочило в воздух, схватило голову за уши и крепко нахлобучило на законное место.

– Вот так дед! – вскрикивал капитан. – У него голова как одуванчик, самая легкая в мире. У нас – лодка, у него – голова.

Невозможно сказать – «мы нюхаем уху». Мы – дышим ухою.

Наконец, обвешанный поцелуями как дуб желудями, я оторвался от предмета неожиданной моей страсти. В двух шагах от нас стоял художник Орлов. Он был потрясен, скомкан и смущен. Древо поцелуев остолбенило его.

Между тем капитан мой фотограф на полет Лехиной руки вниманья не обратил. Так и сяк обсасывал он щучьи плавники, запивал квасом, заедал коркою рыбного пирога.
Я тоже особо не взволновался. Куда больше тревожил меня непонятный, все еще висящий на губах Кларин поцелуй.
«Рука летающая – ладно, – думал я, – пускай летает, а вот поцелуй – странный фрукт».
Где-то в самой глубине души зрела у меня мысль, что не худо бы этот фрукт повторить.

– Лодка не лошадь, – каркнула Лебяжья. – Лодка сама по себе.

– У леща в голове как у купца в сундуке

– Озеро похоже по форме на букву «о», – неожиданно и неуместно заметил капитан.

– Скажи что-нибудь более капитанское…

В мой рот вошло речное диво!
Дрожит от жадности кадык.
И шейку тронувший стыдливо,
Бледнет бедный мой язык…
Именно так нужно есть раковую шейку, стыдливо, застенчиво. Мало на земле людей, которые достойны ее.

– Покойники в земле лежат, – сказал я. – Чего им в озере делать?

– Это тихие в земле. А те, что порезвей, в озере плавают. В земле скучно лежать.

«Где цапля, там и рыба», – подумал я и закинул удочку.

– Через раз, – пояснил Натолий. – На первом столбу он прочтет – на второй уже не полезет. Ну а пока до третьего дойдет, может и позабыть, что написано. Возьмет да и полезет на столб. Так что на третьем опять приколачиваем.

– Да неужели есть такие люди, которые на столбы лазят? – наивно спросил капитан.

– Бывают.

– Да чего ему там делать-то, на столбе?

– А ничего, – сказал Натолий. – Залезет и сидит.