У канцы лiстапада

Неприятные вещи надо забывать.

Вот оно что! Это для меня новость! -- воскликнула Филифьонка. -- Спасибо, что сказала! Стало быть, праздник, который устраивают, оказавшись вместе, отрезанные от мира, сметенные ветром жизни в один стог. А в самый разгар праздника гаснет свет, и когда его зажигают снова, видят, что в доме одним гостем меньше...

«И чего они все им [Снусмумриком] так восхищаются? — серьёзно подумал хомса. — Он, конечно, стильно курит трубку. Или, может, они восхищаются, потому что он всегда может уйти и закрыться. Но вообще-то я делаю то же самое, и это никому не нравится. Наверное, это оттого, что я маленький».

Они сидели на веранде все вместе, было очень холодно, но предчувствие скорого расставания, скорых перемен удерживало их, не давало расходиться.

Онкельскрут встал и сказал с большим достоинством:
– Если даже ты видишь, что это речушка, зачем говорить мне об этом? Что за кошмарные дети, зачем вы огорчаете меня?
Мюмла очень удивилась и перестала причесываться.
– Ты мне нравишься, – сказала она. – Я вовсе не хотела тебя огорчить.
– Хорошо, – обрадовался Онкельскрут, – но тогда перестань говорить о том, что есть на самом деле, и дай мне видеть все так, как мне приятно.
– Я постараюсь, – обещала Мюмла.

Наверное, нелегко быть маленьким и не иметь мамы?

Скорее, очертя голову – в путь! И всё меняется в мгновение ока, и уходящему нельзя терять ни секунды: он выдёргивает из земли колышки от палатки и быстро затаптывает угли, чтобы никто не успел помешать, пристать с расспросами; он вприпрыжку закидывает на спину рюкзак – и уже в пути, и на него вдруг снисходит спокойствие, он словно дерево, на котором не дрогнет ни один лист.

"О, пусть она выдержит, пусть она окажется новой и крепкой, а не старой и ветхой... Никогда больше не стану беречь старые тряпки, никогда больше не буду ничего беречь, буду транжиркой... и убирать перестану, я слишком часто навожу порядок, я ужасная чистоплюйка... Я стану совсем другой, вовсе не филифьонкой..." -- думала Филифьонка в безнадежной мольбе, потому что
филифьонка может быть только филифьонкой и никем другим.

"Мне не нужны друзья, которые приветливы, хотя им нет до тебя дела..."

Лишь один-единственный раз он увидел, как за приоткрытыми дверями мелькнула ее добродушная физиономия, - мама была кругленькая, полная, какой и должна быть мама.

- Меня всегда тянуло к танцам. Я не могла без них. И вам надо было ко мне присоединиться.
Фильфьонка встала. - "Не могу" и "надо" - разные вещи, - сказала она.

– Ты слишком стар, – сказал Онкельскрут и постучал тростью. – А теперь, когда пришла зима, ты еще больше состаришься. Зимой всегда ужасно стареешь

– Ты мне нравишься, – сказала она [Мюмла]. – Я вовсе не хотела тебя огорчить.
– Хорошо, – обрадовался Онкельскрут, – но тогда перестань говорить о том, что есть на самом деле, и дай мне видеть все так, как мне приятно.