У канцы лiстапада

Его друзья проснуться поздним утром и скажут: "Он ушел; стало быть наступила осень".

...иногда нелегко угождать старикам и следовать всем добрым традициям.

Наконец-то он понял, что ему надо делать. Все очень просто — надо перепрыгнуть через зиму и сделать большой шаг прямо в апрель. Нечего расстраиваться, на это нет вовсе никаких причин! Надо лишь устроить себе уютную ямку для зимней спячки, и пусть себе все в мире идет своим чередом.

Онкельскрут тут же взял банку пикулей и начал есть. Они ему не понравились, и Мюмля, увидев это, сказала:

— Пикули не для твоего желудка. Ты просто взорвешься и умрешь на месте.

— В отпуске не умирают, — весело ответил Онкельскрут. — А что у них в суповой миске?

Он был ужасно старый и совсем потерял память. Однажды темным осенним утром он проснулся и забыл, как его зовут. Печально не помнить, как зовут других, но забыть собственное имя — прекрасно.

Зимой всегда ужасно стареешь.

Со слухом у него было все в порядке, пока он знал, что будет сказано.

Так ты утверждаешь, что ничего не умеешь? Однако разозлиться ты сумел. Только потом залез под стол и все испортил.

Он пытался понять, отчего так разозлился тогда за воскресным обедом. Тофта пугало, что в нем жил какой-то совсем другой хомса, вовсе ему незнакомый, который может в один прекрасный день снова появиться и осрамить его перед всеми.

Тофту было очень трудно засыпать по вечерам, не рассказав что-нибудь себе самому, ведь он так привык к этому.

Хомса рассказывал сам себе про зверька. Он рассказывал все лучше и лучше, теперь уже не словами, а картинками. Слова опасны, а зверек приблизился к очень важному моменту своего развития – он начал изменять свой вид, преображаться. Он уже больше не прятался, он оглядывал все вокруг и прислушивался. Он полз по лесной опушке, очень настороженный, но вовсе не испуганный…

Это была красивая и странная мелодия. Филифьонка была музыкальна, хотя ни она сама, ни другие об этом не знали.

И как они не похожи на семью муми-троллей. С ними тоже было нелегко. Они были повсюду, они хотели все время разговаривать с ним. Но с ними можно было чувствовать себя как будто наедине с самим собой. «Как же это им удавалось? – удивился Снусмумрик. – Ведь я был с ними каждое лето и не замечал, что они давали мне возможность побыть одному».

«Надо выйти отсюда, – подумал Снусмумрик, – лучше быть с ними, чем думать о них»

– Если даже ты видишь, что это речушка, зачем говорить мне об этом? Что за кошмарные дети, зачем вы огорчаете меня?
Мюмла очень удивилась и перестала причесываться.
– Ты мне нравишься, – сказала она. – Я вовсе не хотела тебя огорчить.
– Хорошо, – обрадовался Онкельскрут, – но тогда перестань говорить о том, что есть на самом деле, и дай мне видеть все так, как мне приятно.

– Рыба в реке водится только весной, – сказала Мюмла.
– Это не река, а ручей. Мой ручей, и в нем полно рыбы.
– Послушай, Онкельскрут, – спокойно возразила Мюмла, – это и не река, и не ручей. Это речушка. Но раз семья муми-троллей называет ее рекой, значит, это река. Что ты все споришь о том, чего нет и никогда не было?

– Какой предок? – удивился Онкельскрут, принимаясь за огурцы.
– Тот, что жил в печке. Ему триста лет. Сейчас он спит.
Онкельскрут ничего не ответил. Он пробовал разобраться: хорошо или плохо, что на свете есть кто-то еще старше его. Это настолько его заинтересовало, что он решил разбудить предка и познакомиться с ним.

В отпуске не умирают.

Жить в свое удовольствие – что может быть лучше на свете. Мюмла никогда не жалела тех, кого ей доводилось встречать, и никогда не вмешивалась в ссоры и передряги. Она только наблюдала за ними с удивлением и не без удовольствия.

Однажды темным осенним утром он проснулся и забыл, как его зовут. Печально не помнить, как зовут других, но забыть собственное имя – прекрасно.