Туарег 2

Парень маленькими глоточками стал пить, а когда выпил последнюю каплю, сделал такой сильный вдох, будто хотел вобрать весь воздух вокруг.
– Никогда не смогу понять, как кому-то удается выжить в таком месте… – прошептал он. – Никогда!
– «Кому-то» и не удастся, – назидательно произнес Гасель, в голосе его слышалась улыбка. – Но мы туареги, и другого места для жизни у нас нет. Когда ты вернешься в свою страну – если вернешься, конечно, – скажи своим соотечественникам, чтобы не рисковали больше, отправляясь в пустыню. Эти ваши безумные гонки организованы нечестными людьми, наживающимися на таких, как вы. Они ищут свою выгоду, а вы для них – средство заработать побольше денег.
– Ты считаешь меня безумцем?
– В какой-то мере да. Разве не безумие в твоем возрасте, да еще при твоих возможностях, когда тебе ничего не стоит воспользоваться яхтой отца и насладиться путешествием в компании красивой девушки, зачем ты сюда полез?
– Красивые девушки и яхты – не самое главное в жизни.
– Тебе легко это говорить, потому что у тебя это есть. Если бы ты отказался от этого, чтобы принести пользу людям, – это было бы благим делом, а когда ты едешь в пустыню с целью пережить новые эмоции и заодно посмотреть, как людям живется в аду, то, скорее всего, Аллах накажет тебя, навсегда оставив в этом аду… – Гасель ненадолго замолчал, потом, покачав головой, добавил: – Наш Аллах милостив. Может быть, он продержит тебя в пустыне год, чтобы ты понял, каковы они – настоящие страдания, когда почти нет воды и еда скудна, а солнце безжалостно. Ты это поймешь и объяснишь другим, кто все еще горит желанием гонять по пескам.
– Год?! О нет. Спасибо, я уже усвоил урок.

– Что будем делать теперь? – нарушив молчание, спросил Сулейман.
– Я все еще думаю…
– Мне кажется, выход, который предлагает этот юноша, самый разумный.
– Может быть… Однако это значит, что мы позволим чужакам решать наши проблемы.
– Но что другое мы можем сделать?
– Будем вести себя, как настоящие имохаги.
– С тех пор как я себя помню, мы всегда вели себя как настоящие имохаги, и посмотри, где мы оказались. В мире, который находится за этой пустыней, все в той или иной степени зависят друг от друга. Может, настало время поучиться у них?
– Мне их мир не нравится, – едва слышно произнес Гасель.
– Вообще-то, мне тоже… – признался младший брат. – Но и то, как мы живем, мне тоже не нравится. Наши предки кочевали, занимаясь охотой и пастушеством, они были свободными, и они были бесспорными хозяевами пустыни. А мы… Бежав из города, мы долгие годы довольствовались жалким уголком, но и там нам спокойно не дали жить.
– Мы были и останемся туарегами, брат.
– Туарег, который вынужден скрываться, не является туарегом, он – никто.

Мои коллеги пишут о ралли как о зрелищном шоу и в этом видят его достоинство. А я сразу вспоминаю Ювенала, который очень точно определил потребности толпы: «Хлеба и зрелищ!». Ралли – это не безобидное шоу, а что-то вроде «римского цирка», только вместо рычащих львов – автомобили, несущиеся на сумасшедшей скорости, а вместо гладиаторов – гонщики, рискующие своей жизнью и забирающие жизнь других, когда наезжают на кого-то. Бесчеловечная картинка, однако красочная и яркая, потому-то и собирает многомиллионную аудиторию. И все эти зрители не считают нужным задуматься над тем, что, наблюдая за гонками, выпускают наружу маленького фашиста в себе.
– Наверное, ты преувеличиваешь… – с грустной улыбкой произнес Нене Дюпре. – Но после стольких лет работы вынужден согласиться, что в твоих словах есть правда. – Он натянул на голову грязную капитанскую фуражку, которую всегда надевал в полетах. – Все начиналось как романтическое приключение, но со временем – постепенно – стало мутным дельцем, в котором каждый ищет свою выгоду.

– Мое мнение ни на что не влияет, я не из тех, кто способен изменить правила игры.
– А кто их может изменить?
– Политики.
– Какие? Те, кто охотно фотографировался с участниками в день старта и будет фотографироваться с победителями в Каире?
– Ты еще скажи про тех, кто издает законы, запрещающие рекламу табака и спиртного, однако делает вид, что не замечает логотипы виски и сигарет на автомобилях…
– Лицемеры, что с них взять! – рассмеялся Ив Клос.
– Не вижу ничего смешного. Но ты прав – среди здешних политиков нет героев.
– Дружище, не принимай все так близко с сердцу! Мы просто пользуемся пробелами в законах, и пользуемся так, что никто не сможет нас обвинить. На каждый мешок с рисом, который отправляется в Сомали, разрешается наносить логотип какой-нибудь марки сигарет. Число умерших от голода сокращается, в то время как число умерших от рака увеличивается. Таков мир. Реклама табака и алкоголя запрещена, однако, когда она красуется на наших машинах, это пожалуйста. Все чисто и легально, только деньги плати.

– Будь я лицемером, я бы со слезой в голосе говорил, что меня волнует будущее шестерых придурков, которых я, скорее всего, никогда не видел. А как циник и честный человек я говорю, что на карту поставлено будущее организации, которой я отдал немало сил и которая является очень важной частью моей жизни, – Фаусетт резким движением переломил карандаш на две части. – Давай уж будем заниматься тем, чем мы должны заниматься! А что касается похищения, пусть этим занимаются местные власти.
– Местные власти! – возмутился Ахмед Хабах. – Да они ничем не занимаются, и если что умеют, так только деньги считать.
– А нам-то что до этого? – пожал плечами Фаусетт. – Известная максима – власть развращает.

– Ты знаешь, сколько примерно туарегов населяют пустыню отсюда до Каира?
– Не имею ни малейшего представления. Сотни, а может, и тысячи. Но не думаю, что их число имеет значение. Хватит и двух десятков, чтобы половина наших водителей вернулись домой в цинке.
– Отвратительно!
– Вопреки обыкновению, говорю то, что есть. Если эти гребаные «хозяева песков» зададутся целью перестрелять нас – перестреляют. И ты, Алекс, не будешь исключением, хоть и ведаешь безопасностью.
– Проклятье! Ты хоть представляешь, чем мы рискуем, свернув все?
– Многими, многими миллионами.
– Мой бог, и все потому, что одному недоноску взбрело в голову вылить масло в колодец!
Ив Клос достал из верхнего кармана рубахи маленькую трубку и принялся набивать табаком.
– Нет, – возразил он. – Колодец стал детонатором, но никак не причиной. Настоящая причина заключается в том, что мы вовремя не сообразили, к чему это может привести. Рано или поздно туареги и другие племена должны были возмутиться.
– Так ты считаешь, что это наша вина?
– Они живут здесь. Им не приходит в голову хватать нас за яйца в Париже. А мы повадились приезжать сюда из года в год, и не то что за яйца хватаем, а трахаем во все дырки. Нет бы делать это с необходимой деликатностью…
– Ты случайно не на их стороне?
– Не записывай меня в революционеры. Одно дело – понять их, и совсем другое – быть на их стороне. Ни того ни другого мне нельзя приписать. Я корыстный человек и думаю о том, как сохранить кормушку. Не знаю, что будет дальше, но пока гонки этого года не закончились, самое лучшее, что мы можем сделать, – не заниматься демагогией, а начать искать выход из положения.

– А кому нужно мое мнение? Все мои мысли о другом. Пока наш колодец не отравили, я думал о том, не упадет ли в нем уровень воды. Или почему верблюдица никак не разродится. А тут ведутся разговоры о вещах, которые не доходят до моего понимания. Такое чувство, что нас забросили на другую планету.
– Это не нас забросили на другую планету, – грустно сказала Лейла. – Это к нам вторглись инопланетяне.
– Может, мы сами виноваты в том, что не сумели развиваться. Все последние годы, вместо того чтобы двигаться вперед, мы только и делаем, что пятимся… – подвел итог Гасель.

– Чтобы начать понимать ваш мир, мне понадобится лет сто, – покачал головой Гасель.
– У вас еще будет время разобраться, а сейчас вы должны поверить мне, ибо я знаю, как все это работает. Мой отец – один из немногих, кто может добиться, чтобы вам передали того, кто отравил колодец.
– Но твой отец находится в Италии. А Италия очень далеко отсюда. Как ты все это видишь? Хочешь, чтобы я позволил тебе уйти? Но кто мне гарантирует твое возвращение?
– Никто, и я вовсе не прошу, чтобы вы позволили мне уйти. Мне достаточно поговорить по телефону.
Сайяхи снова переглянулись. Что за бред несет этот бедный юноша?
– Ты хочешь с кем-то поговорить по телефону из самого сердца пустыни? – осторожно задала вопрос Аиша.
– Конечно! У меня в машине есть телефон. Он связан со спутником, который ловит и передает сигналы. Я могу поговорить с отцом, даже если он отправился на Аляску.
– Не могу поверить!
– И я нет!
– И я.
– Но это правда. Какой мне смысл обманывать вас? Скорее всего, моя мать уже бьет тревогу, так как я не звонил уже два дня.
– Если ты можешь поговорить из Тенере с Италией, то мы и правда ископаемые, – растерянно произнес Гасель Сайях. – Как это? Набрать номер в пустыне, и кто-то ответит на другом конце света…
– Самая обычная технология, – с удивлением посмотрел на него итальянец.
– Для нас это колдовство, против которого мы никогда не сможем бороться, сколько бы мужества ни приложили…

– Мой отец – банкир, и… он занимается отмыванием денег.
Сайяхи растерянно обменялись взглядами.
– Отмыванием денег? – изумленно переспросила Лейла.
– Именно это я и сказал.
– Но ведь деньги нельзя постирать… Однажды я забыла банкноту в кармане, и от нее после стирки остались клочки…
Итальянец покрутил головой, не зная, как отреагировать.
– Речь идет не о стирке банкнот… – промямлил он наконец. – Речь идет о… м-м-м… отбеливании крупных сумм.
– Отбеливании?
– Совершенно верно.
– Но зачем отбеливать деньги? Каждая банкнота имеет свой цвет, у каждой свои размеры, в зависимости от номинала. Не понимаю, зачем пытаться сделать их одинаковыми. Или в твоей стране все по-другому?
До Пино Феррары дошло, что его действительно не понимают. Эти бедные бедуины очень редко видели в своей пустыне деньги.
– Когда я говорю «отмывать» или «отбеливать», я имею в виду легализацию нелегальных денег, – предпринял он последнюю попытку.
– Ты говорить про фальшивые деньги? – спросил Гасель.
– Нет! – Итальянец с трудом сохранял выдержку. – Деньги настоящие, но… нелегальные.
– Однажды мне попытались всучить фальшивую банкноту, – признался Гасель. – Но чтоб нелегальную… А как она выглядит?
– Она настоящая, – вздохнул Пино Феррара. – Нелегальные деньги – те, что прирастают путем грязных сделок. Ну, когда кто-то берет взятки или, например, торгует наркотиками… То есть получает много денег, но их происхождение не может продекларировать, иначе его посадят в тюрьму. Чтобы избежать этого, он прибегает к помощи некоторых банков, которые специализируются на легализации денег. Ну, якобы эти деньги были приобретены честным путем.

– Вернуться на север? Ну нет! Сам подумай, что нас там ждет…
Гасель промолчал. Аиша права. Дальней родне они не нужны. Сидеть у кого-то на шее неприемлемо, и все может закончиться тем, что мать и сестра превратятся в служанок. Аише нужен мужчина, но вряд ли она встретит на севере свою судьбу – скорее всего, попадет в грязные лапы какого-нибудь торговца, которому глубоко наплевать, кем был ее отец. Это прежде имохаги были грозными хозяевами пустыни, а сейчас они превратились в изгоев без родины и без надежды. Многие потянулись в города, а те, кто остался, часто враждовали между собой по пустяшным, надуманным причинам. Цивилизация в ее худшем варианте, когда каждый хочет урвать для себя кусок потолще, добралась и сюда. Героический пример их отца был последним содроганием.
– Не понимаю… – тихо произнесла Аиша, словно говоря сама с собой. – Вот правда, не могу понять этого.
– Ты о чем?
– Об апатии нашего народа. Мы – сильный и умный народ. Если бы все племена и кланы объединились, мы смогли бы покончить с этой шайкой кретинов, правящих нами. Могли бы жить по нашим собственным законам. Но у нас нет настоящего лидера, а его отсутствие, в конце концов, приведет к тому, что мы, туареги, исчезнем окончательно. Разобщенные маленькие группки невозможно назвать народом. Таким лидером мог бы стать наш отец, да?
– Конечно, – кивнул Гасель.
– А ты?
– Нет. Я – нет.
– Почему?
– У меня мало опыта.
– Опыт с годами накапливается.
– Чтобы опыт накапливался, нужна основа, на которую можно было бы опереться. У меня такой основы нет. Наш отец погиб, года я был еще ребенком, и у него не оказалось времени научить меня. Не считая некоторых прочитанных книг, все эти годы пролетели впустую… – Гасель на мгновение замолчал, а затем уверенно продолжил: – Лидер, которой нам нужен, должен быть не только сыном пустыни. Этого мало, сейчас нужны знания. Он должен быть кем-то вроде Гепарда, но только намного моложе.
– Я его однажды видела, но была очень маленькой… Скорее, это не мое воспоминание, а то, что рассказывала о нем мама.
– Меня больше всего впечатлила его образованность. Я тоже был мальчишкой, но мне показалось, что он знает обо всем. Возможно, он смог бы объединить наш народ, но после такой кровавой войны у него не было сил.
– Как странно слышать… Я всегда считала, что туарег никогда не устает от войны.
– Это была другая война, Аиша. Там сражались не один на один и даже не племя на племя, когда все решается в одной битве… В эту мясорубку были втянуты все страны, и оружие у них было не такое, как у нас. Этим оружием можно убивать на огромном расстоянии… Но сейчас появилось новое оружие, еще более страшное. Помнишь, я рассказывал тебе, как видел в городе по телевизору ночной обстрел какого-то города? Еще тогда я понял, что мы отстали окончательно. Наши войны в пустыне – детская игра.

– Ты думаешь, что нам не добраться здесь до воды?
– Боюсь, что да… – вмешался Сулейман, особой словоохотливостью никогда не отличавшийся. – У меня такое впечатление, что прорыть придется еще тридцать метров.
– Тридцать метров… – округлив глаза, повторила девушка. – Да ты хоть соображаешь, что это за глубина? Да там дышать невозможно!
– Ты права, – кивнул брат. – Мы еще не прошли и половину этого, а меня охватывает чувство, будто я задыхаюсь. Не хочу и думать о том, что будет глубже, однако скажи мне: разве у нас есть выбор?
– Может, нам лучше покинуть это место?..
– И возвратиться в город? – уныло произнес Гасель. – Снова бродяжничать, будто мы прокаженные? Никому до нас дела нет, малышка. О семье Сайях никто и знать не хочет, и мы не можем заставить людей, чтобы нас приняли. Однако мы можем заставить пустыню, чтобы она нас приняла, пусть даже ради этого придется докапываться до самого центра земли.
– А если мы никогда не докопаемся?
– Докопаемся. – Голос брата обрел уверенность. – Если пальмам удалось до воды добраться, то и мы сможем.
– Правда-правда?
– Да, Аиша. Потому что в день, когда имохаг не сможет сделать то, что смогли сделать пальмы, наша раса будет обречена на исчезновение. А этот момент еще не настал.
– Но у пальм есть корни, а у нас нет.
– Корни нашего народа куда глубже, и они крепко вцепились в эту землю, – вступила в разговор Лейла. – Ваш отец всегда говорил, чтобы я передала детям эту истину. Если бы он не был уверен в том, что пустыня никогда не предаст, он бы не смог победить целую армию.

Их отец, вместо того чтобы наслаждаться тысячами удовольствий, которые обещаны тем, кто встает на защиту веры, продолжал вести по жизни продолжателей своего рода.
Если есть хоть капля воды под корнями жухлых пальм, Охотник нашел бы ее. А посему на его детях лежала обязанность сделать так же.
С заходом солнца все снова приступили к работе.
Это действительно была изнурительная работа.
Тот, кому по жребию выпадало находиться на дне колодца, копал руками, постоянно заботясь о том, чтобы не случилось оползня. Загружал корзину песком, громко кричал, чтобы ее подняли, потом обкладывал стены камнями. Проходили часы, прежде чем ему удавалось углубиться хотя бы на локоть.
Когда изнуренный и пропитанный потом Сайях поднимался на поверхность, другой Сайях занимал его место. Шаг за шагом, сантиметр за сантиметром братья продолжали копать, преодолевая усталость и жажду.