Моя жизнь

Заповеди Моисея запрещали «делать изображение того, что на небе... на земле... и на воде». На протяжении веков «иконоборчество» иудаизма препятствовало развитию еврейского изобразительного искусства, что не мешало, впрочем, существованию изображений животных.

По еврейскому обычаю на землю кладут покойника. Родные усаживаются в изголовье и оплакивают его.

Первый друг детства, которого я так любил, оставил меня, отсох, как корка от болячки.

Я же никогда не понимал, чего ради люди сбиваются в кучу, теснятся в одном месте, когда за пределами городов простираются во все стороны тысячи и тысячи километров свободного пространства.

Гости уже держали наготове слезы, вздохи, конфетти — все, что полагается расточать новобрачным.

Войти просто так ко мне нельзя. Нужно подождать, пока я приведу себя в порядок, оденусь, — я работал нагишом. Вообще терпеть не могу одежду и всю жизнь одеваюсь как попало.

Кругом картины, холсты — собственно, и не холсты, а мои скатерти, простыни и ночные сорочки, разрезанные на куски и натянутые на подрамники.

Его и не приглашали. Он пришел сам, как сваха или гробовщик.

Я учился у него грамоте и пению.
Почему я пел?
Откуда знал, что голос нужен не только для того, чтобы горланить и ругаться с сестрами?
Так или иначе, голос у меня был, и я, как мог, развивал его.
Прохожие на улице оборачивались, не понимая, что это пение. И говорили:
«Что он вопит как ненормальный?»

Когда мы переезжаем бревенчатый мостик, в животе будто подпрыгивают деревянные котлеты.

А ты, мой милый нестареющий дед!
Как я любил приезжать в Лиозно, в твой дом, пропахший высохшими коровьими шкурами! Бараньи мне тоже нравились. Вся твоя амуниция висела обычно при входе, у самой двери: вешалка с одеждой, шляпами, кнутом и всем прочим смотрелась на фоне серой стенки, как какая-то фигура — никак не разгляжу ее толком. И все это — мой дедушка.