Змеиное золото. Лиходолье

Дальше говорилось о том, как тяжело дышать, когда нос сросся со ртом. Что горячий полуденный ветер обжигает горло, а закрыть рот не получается, ведь это теперь лишь полая трубка, на конце которой торчат немногие уцелевшие зубы. Что было достаточно лишь взгляда на это «лихо», чтобы лицо поплыло, как воск расплавленной свечи, и застыло, обратившись в нелепую, уродливую морду нежизнеспособного чудовища. Боли не было совсем, даже когда он почувствовал, как сминается череп, выталкивая глазницы куда-то на лоб…
…Судя по тому, в каком виде было обнаружено тело, орденец, дописав последнюю строчку дневника, вложил между его страниц свой медальон, завернул в обрывок непромокаемого плаща и выбросил на обочине дороги. Сам добрел до ближайшего могильника и там уже застрелился из именного револьвера.

Вику на мгновение почудилось, будто бы ему снова шесть лет и его снова прячет шасса, скрывая от того, чего ему никак нельзя видеть. А сама остается, снова смотрит в лицо своей смерти и ничего не просит взамен. И тошно от этого липкого, противного страха, тошно от себя самого, что позволяет ей снова это делать.
Ледяной комок ужаса тает, растопленный горячей, как огонь, злостью, в первую очередь, на самого себя. Тогда он был ребенком, который ничего не мог сделать. Но теперь подобных отговорок больше не будет, да и сам он давно не ребенок, кое-что знает и умеет. Значит, и прятаться больше не имеет права.

Если бы он каждый вечер видел на горизонте ворох призрачных щупалец с миножьими ртами вместо присосок, жадно шарящих вокруг, подгребающих к себе мерцающие огоньки чужой жизни и способных дотянуться до неба, его бы не просто трясло. Он бы спрятался в самый глубокий подвал, который только нашел, и никогда больше не поднимал бы взгляд к небу.
А она просто дрожит в его руках как осиновый лист, цепляется тонкими, крепкими пальцами за его одежду, но все равно собирается туда идти. Сумасшедшая.
И он, судя по всему, такой же.

Женщины, забеременевшие от оборотня, очень тяжело рожают, выживают в лучшем случае две из пяти, но если выживают, необъяснимым образом накрепко привязываются к своему ребенку. Это не простая материнская забота, это чувство, превращающее мать в скалящуюся тварь, которая попытается выцарапать тебе глаза или вцепиться в горло, если ты хотя бы замахнешься на её отпрыска. И не важно, что натворил этот «ребеночек» – потоптал грядку, всерьез подрался с детворой или замучил до смерти кошку или собаку. Мать всегда будет на его стороне. Еще будет щенят приносить для умерщвления, только бы дитятко лишний раз со своими дурными наклонностями на людях не показывалось. В Лиходолье таких обычно казнят – потому что водятся в этих местах охотники пострашнее оборотней, но они все за забором, а этот выродок сидит под боком, и неизвестно, когда он с кошек и собак перейдет на людей.

Дверь распахнулась – и на пороге показался человек в потертой, запыленной одежде, полы которой были забрызганы не только грязью, но и еще чем-то, явно похуже. В нос ударил запах немытого тела, вошедший поднял голову – и я с трудом узнала в худом, заросшем щетиной и осунувшемся мужчине дудочника Викториана. Я бы и не узнала вовсе – настолько ореол его души изменился, стал отличаться от того, что я видела ранее, – если бы не разные глаза, потускневшие, ввалившиеся от усталости, но по-прежнему пронзительные. Левый прозрачно-зеленый, как вода в лесном ручье, правый – темно-карий, почти черный, цвета плодородной земли на полях.

Я видела таких людей в Загряде – спокойных, смирившихся со своей участью жертвы и живущих одним днем, от рассвета до заката, без особой надежды на то, чтобы пережить грядущую ночь. И так изо дня в день, из года в год. Эти люди ходят по своим делам, работают по надобности, а не по призванию и даже заводят семьи, воспитывают детей, но лишь для того, чтобы создать видимость этой самой жизни. И к детям они не слишком привязаны – вдруг не сегодня завтра отпрыска уволокут через неплотно прикрытое окно, и друг к другу тоже – зачем прирастать душой и сердцем к мужу или жене, если та может стать жертвой непомерно расплодившейся нечисти, заполонившей город? Не мертвые были те, загрядские, люди, но уже и не живые. Потому как что остается от человека, если душа его прогорела, истлела, засыпанная багряными угольями постоянного страха? Одна оболочка, внутри которой лишь пустота и белесый пепел…

– К тому же я уверен, что этот караван доберется куда следует и без твоей помощи.
Она встрепенулась, подняла голову, ловя его взгляд:
– Почему ты так думаешь?
Харлекин как можно равнодушнее пожал плечами:
– Потому что среди них был твой сородич. Только он мог меня остановить, когда я… несколько увлекся дракой и практически перестал отличать нежить от людей. Он заставил меня остановиться на полном ходу и упасть на колени одним словом, а значит, и с другими нелюдями так поступить сможет. Дойдет караван в Огнец с такой защитой, никуда не денется.