Мы начинаем в конце

В полнолуние, думал Уок, скорбь на лицах видна отчетливее.

В конце приписал «с любовью» и снабдил послание рисунком — он сам и Дачесс на фоне Центра для трудных подростков: набор черточек и непропорциональные шары со щелями ртов — два пузыря, ждущие, чтобы их заполнили будущим.

Поздний час; из посетителей, кроме Уока, только двое мужчин; из кабинки слышно, как они обсуждают прощание с неким Кларком. Причем неясно, умер этот самый Кларк или женился.

Воспоминания о матери проходили у Дачесс тщательный контроль — из кучи угля для дальнейшего хранения требовалось выбрать единичные алмазы.

Дачесс подошла к Томасу — надо же было оценить ущерб.
— Я победил, да? — Томас, с ее помощью, еле встал на ноги.
— Ты поучаствовал — это важнее.

Целое мгновение Дачесс казалось, что и она сейчас заплачет, что последние пара месяцев и предшествовавшие им несколько лет выльются из нее, или даже не так — что она сама сойдет на нет, растает, увлажнив монтанскую почву, что кожа слезет с костей, ибо в ней, в Дачесс, не кровь пульсирует, а слезы, одни только слезы.

— Надо выяснить про эти платежи.
— У меня только номер расчетного счета.
— Это немало.
— Или пшик, вроде сведений, что ты собрал. Куча бесполезных бумажек, в то время как тебе нужен дымящийся после выстрела ствол. Только ствол, и ничего больше.

Интонации Дачесс, точнее их отсутствие, терзали душу — казалось, детства у этой девочки не было вовсе.

Впрочем, она не обольщалась. Ибо нечто, раз упомянутое в повести, обязательно всплывет снова, чтобы нанести удар.

«Дачесс знала, каким образом формируется человек.
Душа — она вроде сырой глины; от событий и воспоминаний остаются оттиски, потом застывают
— и пожалуйста, вот вам готовая личность».

«Ей ли не знать об этом свойстве воспоминаний — прицепиться и всюду таскаться за своей жертвой».

«Жизнь — это когда тебя кто-то так сильно любит, что готов броситься на защиту».

Зеркальный шар пригоршнями швырял в толпу осколки света

Не плакала, на гроб смотрела как на вселенский уравнитель — которым, собственно, гроб и является.

Дачесс еще не осознала, что мамы больше нет. Похороны, свежая могила на краю приходского кладбища Литтл-Брук, рядом с маленькой Сисси – от этого она мысленно дистанцировалась. Не плакала, держалась; слезы открыли бы ее сердце, и скорбь не замедлила бы вползти, угнездиться в груди; дышать не дала бы, не говоря о большем, – и это когда силы особенно нужны.

• Ты всегда в моих мыслях. Я думаю о тебе, когда просыпаюсь. И когда ложусь спать.
  - Мастурбация - грех.
  - Не говори «мастурбация» в церкви.
  

• Теперь синяк будет.
  - На черном не видно.
  - Значит, не синяк, а черняк.
  

Уок не столько смотрел на дорогу, сколько косился на горизонт, откуда, набирая скорость, разворачивался рулон золотого шелка, катился к побережью, чтобы, ударившись о скалы, подать назад с тугим, упругим гулом.

Обещания-ложь

"Сиюминутен наслаждений плен... Вокруг меня - проклятье перемен"