Александрийский квартет

Поблизости висит небольшая литография — Мона Лиза, чья загадочная улыбка всегда напоминала Скоби о его собственной матери. (Что до меня, то эта знаменитая улыбка всегда казалась мне улыбкой женщины, только что за обедом отравившей собственного мужа.)

И она прижалась ко мне, как прижимают ладонь к ушибленному месту.

Есть, знаешь ли, такие формы величия, которые, не найдя себе применения в искусстве или религии, обращают повседневность в пустыню. Жюстин пыталась найти себя в любви – вот её ошибка.

Художник состоит из трех вещей — из самолюбования, тщеславия и лени. Если ты не в состоянии работать, значит, один из трех компонентов (или же все разом) разбух сверх меры и давит на тебя изнутри.

В книге стихов: „Брать иногда, когда приспичит, ложечками сыпать в душу и ждать, пока растворится“

Сколь беспощадна память, и как жестоко запускает она когти в сырой материал повседневности.

Господи, сколь фантастична и низменна ревность. Но ревность к домыслам любимой женщины - это уже на грани психического расстройства.

Она произвела на меня впечатление человека, старательно импровизирующего одну за другой злобные карикатуры на самого себя, - это, однако, общая черта большинства одиноких людей, понимающих, что истинная их сущность не может найти отклика и соответствия в другом человеке.

...Зарегистрировать идею в голове у мусульманина — все равно что выкрасить стену: нужно дождаться, когда первый слой подсохнет, прежде чем накладывать второй.

Art occurs at the point where a form is sincerely honoured by an awakened spirit.

Dear D.H.L. so wrong, so right, so great, may his ghost breathe on us all!

They were past speech and reflection — the diminished figures of an unforgotten, unregretted past, infinitely dear now because irrecoverable.

And here his sense of duty, like ill-fitting shoes, began to pinch him at every step.

Heartbeats are mercifully inaudible to anyone but oneself.

To escape — always to escape…. The desire of a writer to be alone with himself — ‘the writer, most solitary of human animals’;...

‘My God, am I slowly becoming
irresistible to myself?’

For the artist, I think, as for the public, no such thing as art exists; it only exists for the critics and those who live in the forebrain. Artist and public simply register, like a seismograph, an electromagnetic charge which can’t be rationalized. One only knows that a transmission of sorts goes on, true or false, successful or unsuccessful, according to chance.

Are we still beset by the doleful dream of the Arabian Nights, fathered on us by three generations of sexually disoriented Victorians whose subconscious reacted wholeheartedly to the thought of more than one legal wife?

Are we still beset by the doleful dream of the Arabian Nights, fathered on us by three generations of sexually disoriented Victorians whose subconscious reacted wholeheartedly to the thought of more than one legal wife?