The Promise

Ужасно, что тебя так корежит от того самого, что ты когда-то, пусть недолго, любила, или думала, что любила, или хотела так думать.

Его сердце – выжатая, выкрученная старая тряпка.

Полоску шоссе время от времени медленно прострачивают передние фары машины, несущей откуда-то куда-то свой груз человеческих жизней.

Нет. Невозможно. Невыносимо и дальше быть в этой пьесе статистом, невыносимо вернуться сейчас домой, где твоя жизнь валяется на полу, как изношенная рубаха, которую ты скинул. Вернуться, и что? Подобрать ее, как она есть, и снова напялить, вонючую, отвратительно пропахшую тобой?

Притворство и злость произрастают из страха, в нем их корни.

Любви больше нет, одна только доброта, но она, может, и посильней будет, чем любовь. Долговечней во всяком случае.

Вы, возможно, и сами замечали, протестовать против фортуны – пустое дело, происходящее происходит независимо от твоего Нет.

Странно, как некоторые люди, нередко случайные встречные, могут приобретать для тебя значимость, вспышками возникать в мыслях и снах. Что с тобой такое, а?

У неодушевленных предметов своя жизнь, знали бы вы, как далеко они оказываются…

Кто ружьем твоим завладел, тот, считай, тобой завладел. Закон пограничья.

В жизни каждого человека всего только по одному.

Обе знают, что сегодняшняя встреча у них последняя. Но почему это важно? Они близки, но далеки. Соединены, но разъединены. Одно из странных простых слияний, скрепляющих эту страну воедино. Едва скрепляющих, кажется порой.

Ближе к рассвету, когда гроза наконец прошла, после неё остаётся капающий покой. Под кустами вытягиваются в длину улитки и ползут толчками — маленькие галеоны на тёмно-зелёное море, оставляя позади тонкий серебристый след. Терпкие феромонные ароматы, поднимаясь от почвы, обволакивают воздух, как усики растений.

Амор сидит в кровати своего детства и слушает звук: «В мир былых блаженных дней, принеси меня, ручей». А вода меж тем напитывает ферму, переплетается косами и журчит в жёлобах, закручивается против часовой стрелки, уходя в землю. Как она клокочет, как она шипит, будто котелок на плите. Но дождь несёт прохладу, прямо чувствуешь, как свежает.

Ты ветвь, теряющая листья, и настанет день, когда ты обломишься. И что тогда? Тогда ничего. Другие ветви запомнят пустое место. Другие истории напишут поверх твоей, вымарывая все слова до единого, и эти — в том числе.

Что-то в душах ржавое, в дождевых подтёках, щербатое, а через голоса это выходит наружу.

Пресность таких утешений створожила пресловутое молоко сердечных чувств у многих из его паствы. Но что ему до этого, когда он сам так благодушествует?