Вот оно, счастье

Байка – суть жизни, и, осознавая себя внутри нее, чуть легче выносить горести и невзгоды и полнее радоваться всяким поворотам, какие возникают попутно.

Нет такого человека, прожившего так или иначе приличное количество жизни, кто помнил бы всё.

Сказать начистоту, куда позднее в собственной жизни смог я оценить, каких уловок и жертв требовали под гнетом житейских обстоятельств независимость и несгибаемость.

У семнадцатилетнего человека безразличие - одновременно и маска, и щит.

Ум ее уподобился книжному шкафу, откуда извлекли полки, и книги теперь лежали в полной неразберихе. Никуда оттуда не девались истории ее жизни, просто были перемешаны между собою.

Тяготы так долго были частью истории, что сделались условием жизни.

«… у мысли о собственной никчёмностей большие аппетиты»

В тот вечер я отправился в Святую Цецелию не для того, чтобы молиться за выздоровление Анни Муни. Я знал, что она не выздоровеет, и доктор Трой это знал, и сама она. Я отправился туда, потому что горю нужен дом, нужно место, где уравновеситься, иначе обоймут тебя черные крылья и упадешь на дорогу.

В рассрочку. То было опережение времени, вымогательская записка от будущего. Тут же возникло во мне серое гнетущее чувство: я знал, что тяготы трехштырьковым штепселем не одолеть, а будущее небесплатно. Думаю, понял я и то, что живу на кромке мира, из кромки той непрерывно сдувает волокно за волокном, и в ту самую рассрочку сдуло ещё несколько.

Я понятия не имел пока, что в этой жизни величайшая трудность рода мужского и рода женского состоит попросту в том, как любить другого человека.

Я лежал и моргал в пристыженном свете, а мир сгущался до двух определенностей: первая - мармелад моего мозга распух непомерно для моего черепа, вторая - никогда в жизни не стану больше употреблять спиртное.

Все мы постоянно стремимся к чему-то, и хотя это означает, что более-менее неизбывен поток промахов, не так уж и чудовищно то, что мы продолжаем пытаться. В этом есть что осмыслить.

Если правда то, что каждый из нас рожден с естественной любовью к миру, детство моё и образование искореняли её. Я слишком боялся этого мира, чтобы его любить.

Посередке далее, не слишком близко ни к святым в первых рядах, ни к грешникам на задах, - доктор Трой и три его дочери-лебедушки, с виду такие, что казалось, будто не вошли они в двери, а прилетели из другого измерения, где к красоте люди поближе, чем в Фахе.

Люди старались следовать учению Церкви, но род человеческий таков, что воздержание не справляется с желанием, а потому дети всё рождались и рождались.