Отзывы о книге Июнь

Три никак не связанных между собой сюжетных линии, три совершенно разных по стилю повествования, три очень непохожих героя, три части объединены только одним - всё события происходят незадолго до сакраментального «Киев бомбили, нам объявили, что началася война». Подозреваю, что все персонажи «Июня», начиная от трёх главных, имеют исторические прототипы - кого-то я, скорее всего, не смогла опознать, своих знаний не хватило, кого-то с удовольствием узнавала благодаря заботливо разложенным авторским подсказкам. Первая часть, наверное, самая насыщенная, в стиле романа воспитания. Для начала книги, пожалуй, чересчур слишком много «но» - Быков с первых строк заваливает читателя кучей имён с минимально очерченными приметами, в которые, к сожалению, совершенно бесполезно вникать, поскольку большая часть из этих персонажей никогда больше не появится. Характеры героев ощутимо «плывут» - да, понятно, что герой пережил серьёзные и неожиданные потрясения и перемены - но тем не менее, слишком уж кардинально это меняет его образ. Приметы эпохи, как мне кажется, смазаны - рассказ получился скорее вневременной, проставленные черты времени - Метрострой, аресты, ожидание войны - кажутся скорее заданной условностью повествования. Для сравнения - можно вспомнить «58 1/2: Записки лагерного придурка» - те же годы, та же прослойка, студенты, евреи-интеллектуалы, творческая интеллигенция - и сравнить историю из первых рук с Быковской стилизацией. Но где-то на середине я была уже в полнейшем восторге по совершенно неожиданной причине. Героям условно 18-19 лет, второй-третий курс института, ранняя юность, взросление - а кроме того, можно смело уменьшить этот намеченный возраст до современных лет 15-17 - и как же тогда это будет здорово, честно и интересно, если рассматривать это в качестве повести об и для подростков! Среди той слащавой дряни в духе не то боевичков, не то комиксов, которую современные авторы кропают якобы для юношеского возраста - это просто великолепная литература. Первая часть обрывается так внезапно и уже бесповоротно, что реально сложно отключиться от неё и заставить себя вживаться в новый рассказ и привыкать к новому герою. Но когда там появляются женские персонажи - это такая отрада и удовольствие! Жена героя, к моему огромному удивлению, показалась мне повзрослевшей и разочаровавшейся главной героиней Ефремовского «Лезвия бритвы» - схожие чувства я испытывала только раз, вдруг опознав в героине «Крейцеревой сонаты» постаревшую Китти из «Анны Карениной». Алю, к своей гордости, я соотнесла с реальным прототипом практически сразу, после упоминания о матери-поэтессе, и потом знакомилась с ней уже с трепетом и восторгом - даже если это фантазия Быкова и история не основана на реальных мемуарах, всё равно читала как будто про родного человека. А в третьей части Быков закручивает такую бешеную центрифугу, что мне было уже не до скрытых цитат, хотя их там тоже предостаточно, я мозги по стенкам черепа собирала. По впечатлению вспомнились странные «загробные» главы из «Казуса Кукоцкого» - но Быков, пожалуй, разыграл сюр куда лучше и, опять же, литературнее. В общем, удовольствие получила огромное. Как художественное произведение - и плюсов, и минусов предостаточно; как историческая справка - очень увлекательный и познавательный ребус; что касается идеологии, достоверности и реалистичности - много есть где скрипнуть зубами, но, как и с Оруэллом, спорить с Быковской версией советской антиутопии просто не захотелось; а как литература - для филолога просто пир духа, честь и хвала автору, порадовал.

Самая распространенная претензия к роману — что он "от головы". Мол, чего еще ждать от автора-филолога. И спланировано все, и герои — известные персонажи советского литературного мира (Давид Самойлов, Ариадна Эфрон и пр.). Но лично мне роман оказался очень близок. Такой знакомый герой первой части, как будто друг или однокрусник; прямо "мои" ощущения природы и (не смеяться!) погоды. Что делать человеку (автору), если литература — это его мир. Если она и есть его реальность. Он пишет о ней. Это не делат роман "слишком литературным", это лишь говорит о фоне этого романа, а в подлинности и искренности ему не откажешь. Первая часть — захватывающая эволюция внутреннего мира. Вторая часть — захватывающий этический сюжет. Третья часть — захватывающий бред сумасшедшего. Объединяет все — одно чувство: предоощущение. P. S. Не удержусь от антисравнения. Романам филолога-Водолазкина "Лавр" и "Авиатор", на мой взгляд, как раз свойственна "отголовность". Много продуманности, стилизации, идеальной структуры, понятной моральной нагрузки и пр. Мало — чувства, искренности, близости героев.

Когда надежда ни одна не намекает нам, что живы, и перспектива есть одна - отказ от всякой перспективы.

Книга-агония, душная и липкая. Интересное мнение, проходящее сквозь всё повествование, что война в июне сорок первого была необходима. Необходима, потому что ничто иное не дало бы тот выход до предела дошедшему градусу общественного напряжения. Потому что ничто больше не могло бы объединить людей - граждан этой громадной страны, таких полярно разных. Глобальное разрушение, смерть, уничтожение. Было. Необходимо. Не могу согласиться с таким мнением Дмитрия Быкова. И не могу его опровергнуть. Но смотреть с такого ракурса мне тяжело. А тем более - искать аналогии с нынешним положением вещей. В книге очень много хлёстких описаний, много текста, который можно цитировать. Достаточно тонко прописаны чувствования героев - достаточно для того, чтобы им сопереживать, только этого мало, чтобы проникнуться симпатией. Читается легко, но последнюю треть я через себя продавливала. Пожалуй, если б я могла сейчас, уже зная содержание, выбрать, читать мне это произведение или нет, я бы, наверное, не стала. Хотя об уже прочитанном не жалею. Спорно. Странное послевкусие.

Ясно, что случай патологический, и что всем до смерти хочется списать свои грехи, увидать битву мировую. И вот — доносят: думают, попробуют запретного. Да ведь ничего не будет. Гадостей наделали, а никакого конца света не случится. И теперь с этим надо будет жить, просто жить. Такая ловушка. Господь ведь тоже с юмором. Все ждут: ну, сейчас будет Содомская Гоморра! А будет максимум еще одна европейская война, и посмотрю я на них на всех

Товарищ мой, много более меня проницательней, по прочтении романа заявил, что это и не роман вовсе, а компиляция вырезок из первого тома большой эпопеи, про которую Быков говорит, что её написать некому, а на самом деле он её или пишет или уже написал; эпопеи, в которой не только объясняется желание и ожидание войны в обществе, но и проговаривается подготовка Сталиным к превентивной войне против Германии под видом освобождения Европы от Гитлера (сценарий Суворова), чем и объясняются неудачи первых лет (сначала – желанием пропустить первый удар, чтобы иметь повод ответить до самого Ла Манша, потом – нежеланием, да и неспособностью армии вести именно такого рода войну); эпопеи, в которой проговаривается заслуженность и в чём-то даже благодатность именно такой войны по отношению к народу, который поедал сам себя сначала в гражданскую, но не насытившись, продолжил тоже самое в другой форме в 30-е; и – в конце концов – в такой эпопее показывается принципиальная разница между фашизмом и большевизмом (при всей их внешней похожести), благодаря которой Бог создал ситуацию, в которой Сталин получил удар в самой невыгодной позиции – позиции человека, замахнувшегося для удара; но именно так СССР/Россия уберёгся от осквернения себя агрессией против Европы, война стала действительно справедливой и действительно отечественной; ну, а в качестве издержек, справедливость её до сих пор не даёт нам возможность осмыслить её всесторонне и непредвзято. Не знаю, прав мой товарищ или нет, но - на мой взгляд - перед Толстым задача стояла менее сложная. И если Быковым или кем-то ещё такая эпопея уже написана (реально писательский подвиг), то чтобы решиться опубликовать её сейчас, нужен ещё один, хоть и другого рода, но подвиг не меньший. Возвращаясь же конкретно к «Июню», обращаю внимание на следующее: в третьей части, где ГГ – литератор, освоивший приёмы заговаривания с помощью текста читающего его, даются в общем виде также и правила составления такого рода текста-заговора; при этом сам роман по своей структуре этим правилам соответствует весьма гладко; остаётся только гадать, на что именно и кого конкретно (всех своих читателей или кого-то персонально) заговаривает Быков. Или же это просто игра, придающая произведению дополнительную элегантность? …Или дополнительную легкомысленность, сбивающую со следа?

Роман о предчувствии войны в трёх частях с эпилогом. Действие всех частей заканчивается 22 июня 1941 года.

В первой части талантливый и прямолинейный студент-поэт из хорошей еврейской семьи подвергается гонениям по оговору однокашницы. Параллельно активно занимается своей личной жизнью и тренируется бить женщин (на самом деле одну женщину) по лицу. Сосед Лёня напутствует его добрыми словами и видится ему ангелом-хранителем.

Во второй части журналист той же национальности крутит роман с Ариадной Эфрон, и всё вот это про семью Цветаевой и Мулю Гуревича. Ариадна хлопочет о комнате для соседа Лёни из первой части.

В третьей части безумный редактор пытается методами НЛП запрограммировать Сталина сначала на избегание войны, а потом наоборот. Распечатки статей в редакцию возит шофёр-Лёня из первых двух частей. Эта часть вообще, конечно, самый кайф.

В эпилоге Лёня с дочкой собирают грибы-ягоды в лесу.

Роман классный, интересный, написано изящно, читать приятно.

«Июнь» стал первым знакомством с Быковым-писателем. Безусловно, будучи уже немного знакомой с Быковым-литературоведом, от книги ожидала как минимум лингвистического наслаждения и качественных мыслей, с которыми с готовностью собиралась соглашаться. В целом в содержании книги не разочаровалась, но разочаровалась в форме, причем так крепко, что это разочарование лезет вперед положительных впечатлений, да и вообще каких-либо мыслей о книге. «Июнь» выпущен редакцией Елены Шубиной, которую, как написано в интернетах, характеризует «высококлассный стандарт редакционной подготовки текстов». В выходных данных книги указаны 4 (четыре!) корректора и три редактора – младший, литературный и ответственный. И при этом в книге (кучненько во второй части) – 10 ошибок/опечаток. По большей части, конечно, просто «слетевшие» пробелы, но когда испаряется пробел между «не» и глаголом, опечатка становится дурнопахнущей. «Аля… предугадывала делания» - приходится сперва потупить, чтобы потом догадаться, что имелись в виду желания. «Он казался истинным европейцам» - не понимаешь, кем же Горелов казался этим самым истинным европейцАм, пока не доходит, что он этим европейцЕм и казался. Да блин, даже в одном из немногих французских слов сбежала буква! Короче, классический случай, когда у семи нянек дитя оказалось без глаза. Я не знаю, может, я зря придираюсь, может, правильность написания всех слов в книге – это уже архаика. Может, надо просто концентрироваться на содержании, а форма – хрен бы с ней? Но все равно считаю такое количество ляпов на одну книгу, героями которой, на секундочку, являются поэт, журналист и лингвист, - неприемлемым. В глубине души я еще была уверена: в конце книги окажется, что все эти ошибки – это такая задумка, которую я сразу не поняла. Ну типа как в «Цветах для Элджернона». Хотя учитывая, что «Июнь» пропорционально является управляющим текстом, а во второй части УТ передающийся читателю приказ закодирован на уровне букв, то, вероятно, все эти ошибки неспроста, а часть приказа. Который, собственно, до меня не дошел… Также мне непонятно, почему театральная студия собиралась дважды в неделю – по средам и субботам, но когда Гвирцман собирается встать и едко высказаться о пьесе, он размышляет о том, что любит эту студию и эти забавные вечера, и по вторникам (?) ему есть куда себя деть. Но может, просто после Нового года изменилось расписание репетиций, а Быков нам просто не сказал, как и не говорит ничего о каждом незначительном второстепенном персонаже – ни кто он, ни какое отношение имеет к Мише. Это знает Миша, а мы просто смотрим Мишиными глазами. Наверное, так. Непонятно, почему не стареет Гордон. Когда он знакомится с Алей, ей 22, а ему 37. Проходит время, и Алин возраст меняется – упоминается и что ей почти 23, а потом 24. Но спустя почти полтора года отношений Гордон на даче говорит Алиным родителям – мол, да, мне 37… Но может, тут есть что-то от Дориана Грея или еще от кого, а я просто не поняла… Непонятно мне и почему в 20-х числах июня 1941 года на Истре, в Московской области, куда Гвирцман отправился на педпрактику, уйма грибов – да не каких-нибудь колосовиков, а белых да подосиновиков. А 22 июня 1941 года шофер Леня ведет дочку в лес возле Кратова, Московской же области, и грибов там нет, ведь откуда же им взяться – еще рано… Вот в этом году у нас была уйма грибов в лесах (знамение беды?), так инстаграм пестрел боровиками у жителей как Витебской, так и Брестской области. В общем, пока что на переднем плане обида за Быкова-писателя, которому издательство несколько подгадило, а еще тревога за то, что я все не так поняла, а точнее, не поняла вообще ничего, а все так и задумывалось. Ну и через все это лезет мысль об эмоциональной скудности поколения 1920-30-х годов. Надо ее подумать.