Акулы во дни спасателей

Я поверила в то, что ты чувствуешь, в то, что, последовав за этим чувством, ты раскроешь таящееся в тебе. Видишь? Надежда тоже может быть богом. Ей тоже можно молиться.

Утро врезается ледорубом в мой замороженный мозг, я просыпаюсь, как всегда, проспав пару-тройку часов, потому что нужно жить дальше.

... меня охватывает не что иное, как облегчение, огромное, бесконечное. Я не поеду домой. Я им там не нужна. Облегчение облегчение облегчение. Что же я после этого за сестра?

Если бог – тот, кто обладает абсолютной властью над нами, то в этом мире много богов. Те, которых мы выбираем, и те, которых не избежать; те, кому мы служим с охотой, и те, кто открывает охоту на нас; богами становятся мечты, прошлое, ночные кошмары. Чем я старше, тем мне яснее, что я знаю далеко не всех богов, и все равно приходится быть начеку, чтобы они не воспользовались мною, или я потеряю их, сама того не понимая.

Я ничем не делился и не передавал другим, ничего у них не брал, я был один, окутанный голосами, воспоминаниями, душами животных и людей, прошедших через меня. Однако сегодня утром все это затихло, вытесненное светом, упрямым порывом, желанием, но не голосом, манившим меня слиться со всем: я дома.

Мы превращали друг друга в тех, кем мечтали бы стать, вместе переживали приключения, о которых я и не подозревала, как сильно хочу их, пока не попробовала.

Я никогда не задавалась вопросом, что у меня на душе.

Эрин хотела, чтобы я добился большего, равно как и моя семья, да и я сам, в общем-то. Но я не мог, не был способен. Мое место здесь. Я решил, причина в том, что пока мне не хватает знаний. Я не могу переключиться на что-то другое, поскольку еще толком не знаю себя, а если будущее потребует от меня больше, чем я могу…

— Мой день, — наконец сказала она, постукивая щипцами об сковородку, — был не день, а полная жопа.

— Ясно, понял тебя, — сказал я. — А какая именно жопа? Жопы бывают разные, толстая лошадиная жопа, волосатая козья жопа, черная бычиная жопа… Но, — я прикинулся типа задумался, даже потер подбородок, — главное в быке не жопа, а яйца.

Его глаза были громче рта, я видел то, что он думает обо мне с высока, как будто семья дерево и он знает кто из нас гниль.

Вроде злимся, но при этом смеемся, причиняем друг другу боль, но понятно же, что любя. Тогда акулы были всего лишь семейной историей, тогда казалось, что мы всегда будем так же близки.

Смерть оказалась именно такой, как я и предполагал, — тишина, пустая чернота, и оттуда-то я извлек искру жизни.

Спросите меня, как так вышло.

Как так — держал мир за яйца и вдруг отпустил.

А ведь все так просто, что не будь я таким тупым, обязательно догадался бы, к чему идет.

Помню, как мы сидели на траве, я откинулась на грудь твоему отцу. На ров с водой надвинулись сумерки, но вдалеке загорались, мигая, огни Гонолулу. Меня не оставляло золотистое ощущение последнего полета совы, хотя образ этого полета давным-давно ускользнул в темноту.

Мое время в роли твоей матери было как последние судорожные вздохи той совы, и вскоре тебе пришлось бы аккуратно опустить мою любовь в могилу, забросать землей своего детства и уйти.

— Ох уж эти мальчишки, — сказала она. — Все вы одинаковы. И чего я сразу тебя не заткнула.

— Я идеальный джентельмен, — сказал я, — если узнать меня получше.

— Я думал, ты говорил, что бросил, — повторил он.

— Бросил, — сказал я, и это была правда.

— Если это называется бросил, то мои бздехи не пахнут.

— Так оно и есть, судя по тому, как ты себя ведешь, — сказал я. — Задираешь нос, хотя сам в дерьме по уши. И наверняка в пакете не хватает, потому что ты спер.

— Я ничего не трогал, — сказал Ноа. — И у меня-то как раз все в порядке.

— Он дурит, — пояснил я. — Я пытался ему исправить.

— Пытался его исправить, — поправила мама. — Дин, ну правда. Говори, как тебя учили.

— Да черт с ним, — ответил я. — Почему я просто не могу попросить у тебя прощения?

— Потому что тебе не стыдно, — сказала мама, мы стояли, смотрели друг на друга, пока я не перестал.

— Не надо, — сказал Ноа. — У него Паркинсон.
— Да хоть Ролекс, мне-то что, — возразил Дин. — Нельзя же вот так заявиться и…

Они постоянно обсуждали по телефону все, от кредитных карт до дома. Это стало у нас чем-то вроде молитвы: отче наш, иже еси в долгах до небеси, да святится выплата твоя.