Контур

Зачем произносить что-то вслух, если можно в следующую минуту взять свои слова обратно?

Мне часто кажется, что у моих отношений нет истории, поскольку я забегаю вперед — точно так же раньше я сразу пролистывала книгу до конца и читала, что происходит в последней главе. Я хочу всё знать заранее. Я хочу знать суть событий, не проживая их во времени.

Чего она не выносит, сказала она, так это притворства в любом виде, особенно притворного желания, когда человек якобы мечтает полностью тобой обладать, а в действительности хочет только временно попользоваться.

Между тем, чего я хочу, и тем, что могу получить, сказала я, лежит пропасть, и пока я не примирюсь с этим фактом, я решила ничего не хотеть.

Ветер вылизывал палубу, а я сидела на мягкой скамье, вновь глядя на его обнаженную спину и размышляя о странных переходах между очарованием и разочарованием, постоянных спутниках человеческих отношений, словно облака, иногда зловещие и серые, а иногда просто далекие и таинственные очертания, которые на время застилают солнце, а потом вновь беспечно его открывают.

Она хочет только одного — чтобы ее жизнь была единым целым, а не бесконечной чередой ставящих ее в тупик противоречий.

Человеческая способность к самообману, кажется, безгранична — и как же тогда распознать его, если только ты не убежденный пессимист?

Вселенная, сказал он, как будто более благосклонна к людям вроде его бывшей жены, к тем, кто отрекается от всего, что дурно на них влияет; хотя, если подобное случается в книгах, разумеется, это потом не дает героям покоя до конца жизни.

Я часто вспоминаю главу из «Грозового перевала», где Хитклифф и Кэти смотрят из темного сада сквозь окно на ярко освещенную гостиную Линтонов и наблюдают за семейной сценой. Субъективность в этой сцене фатальна, каждый видит за стеклом свое: Хитклифф — то, чего он боится и не выносит, Кэти — то, к чему стремится и чего лишена.

Вся совместная жизнь строится на основе периода ярких переживаний, который больше не повторится. Это фундамент твоей веры, и иногда ты сомневаешься в нем, но не решаешься его разрушить, потому что на нем держится слишком большая часть твоей жизни. А соблазн, бывает, зашкаливает.

Так бывает, когда проходишь мимо дома, где раньше жил: стоит увидеть, что он всё еще стоит, что он такой настоящий, и вся жизнь после переезда кажется иллюзорной.

Несколько недель он жил во власти чистой иллюзии — а на самом деле онемения, какое бывает после травмы, пока боль еще не начала медленно и безжалостно просачиваться сквозь густой туман нечувствительности.

Неожиданное иногда легко принять за знак судьбы.

Я часто вспоминаю главу из «Грозового перевала», где Хитклифф и Кэти смотрят из темного сада сквозь окно на ярко освещенную гостиную Линтонов и наблюдают за семейной сценой. Субъективность в этой сцене фатальна, каждый видит за стеклом свое: Хитклифф — то, чего он боится и не выносит, Кэти — то, к чему стремится и чего лишена. Но ни один из них не осознает, что происходит на самом деле.

Текст рождается из напряжения между тем, что внутри, и тем, что снаружи. Поверхностное натяжение — вот подходящий термин.