Контур

Его тайный роман, пускай ничего не значивший, манил его, словно огни далекого города. Его привлекала не столько конкретная женщина, сколько само волнение, эта открывавшаяся перед ним — так это виделось ему издалека, как он уже сказал, — перспектива другого, просторного и яркого мира, где его не знали и где по-новому могла бы раскрыться его личность, столь досконально изученная — и тем ограниченная — его женой, а до нее — его родителями, братьями, дядями и тетями. Он рвался в этот яркий мир, чтобы освободиться от их представлений о нем; правда, в молодости этот мир представлялся ему куда более обширным, чем он есть на самом деле. Он бесконечное количество раз разочаровывался в женщинах. И всё же всякий раз, влюбляясь, он переживал волнение от обретения новой личности, и, несмотря на всё, что произошло, эти моменты были самыми упоительными в его жизни.

Путаница — это жестокий сюжетный прием, который случается и в реальной жизни: его собственный брат, добрейший и щедрый человек, умер несколько лет назад от сердечного приступа, когда ждал друга в гости на обед. Он дал другу — а тот оказался еще и врачом — неверный адрес, поскольку недавно переехал в новую квартиру и еще его не запомнил, и, пока друг искал его на улице с похожим названием в другом конце города, он лежал на полу кухни, и жизнь покидала его — жизнь, которую, как выяснилось, легко можно было спасти, если б его нашли вовремя. Его старший брат — живущий затворником швейцарский миллионер — после этих событий установил у себя в квартире сложную систему сигнализаций: хотя он точно был не из тех, кто может забыть собственный адрес, у него, человека нелюдимого и скупого, в доме никогда не бывало гостей; и действительно, когда и с ним тоже случился сердечный приступ, — что при истории сердечных заболеваний в семье было предсказуемо, — он просто нажал ближайшую кнопку тревоги и уже через несколько минут был в вертолете на пути в лучший кардиологический центр Женевы. Иногда полезно, сказал мой сосед, — и тут он имеет в виду и отца Тесея, — не мириться с судьбой, хотя бы из принципа.

Сам он — как и остальные, без сомнения, — видал прически и порадикальнее, чем та, которую описала Мариэль, не говоря уже о татуировках и пирсинге, которые порой выглядят жутко, но тем не менее ничего не говорят о своих владельцах, людях обычно весьма приятных и неконфликтных. Ему потребовалось много времени, чтобы это осознать, поскольку он склонен к предвзятости и отождествляет содержание и форму явлений, а еще боится того, чего не понимает; и, хотя он всё еще не может толком взять в голову, зачем люди себя увечат, он научился не придавать этому слишком большого значения. Пожалуй, он видит в таких внешних крайностях отражение равной по величине внутренней пустоты, неприкаянности, которую он объясняет отсутствием какой-либо значимой системы ценностей.