Русский рассказ начала XX века (по сборникам издательского товарищества «Знание»)

Мрачно-тревожное звучание повести погружает в мир главного героя, окутывает пеленой плотной и вязкой, звуки и краски мира становятся приглушенными, почти стираются, и слышится лишь разгоряченное частое дыхание не то о. Василия, не то самого автора. Как будто мечется в бреду больной на постели, жалостливо зовет, стонет, затихает и вновь начинает стонать и звать кого-то по имени, но не разобрать слов, только сердце сжимается от того, что не в силах помочь страждущему, не в твоих это силах. Вот такое впечатление у меня сложилось при прочтении повести. Как всегда у Андреева очень остро, болезненно, сложно, глубоко, символично, очень тонко и проницательно. Библейские темы переосмысливаются и мы видим авторское понимание, авторскую интерпретацию, точку зрения.

Человек в этом мире, человек и его вера, поиски Бога за пределами своего внутреннего мира, крушение надежд и чаяний, потеря смысла, тотальное непреодолимое одиночество и отчуждение от людей и религии, богоотступничество как вызов, как бунт и многие другие темы и вопросы поднимаются автором в этой повести.

Многострадальный о. Василий все мог перенести, но только не равнодушное молчание на отчаянный призыв. Потребность в чуде осталась без ответа. Обездоленный пустой человеческий мир обступил со всех сторон, и поглотило о. Василия мертвое безмолвие.

Самое печальное то, что главный герой так и не нашел покоя.

Я не устану писать о моей любви к творчеству Леонида Андреева. Этот писатель поражает своей способностью передавать жизненные страдания, да и саму их суть. Он проникает в самые глубины тьмы человеческих сердец и рассказывает нам об увиденном.

В данном произведении описана история жизни Василия Фивейского, а также его жены Попадьи, его детей... Блестяще проработаны персонажи, они как живые... Их эмоции передаются тебе сквозь текст.

Да и в целом история очень трагичная и мрачная ( в духе Андреева). Всем советую ознакомиться с этим произведением.

Произведения Леонида Андреева люблю, но это уже перебор, читать такое тяжело и не хочется. Никакого света, всё до боли депрессивно и душно. При чём беспросветность ради беспросветности. Когда в книге нет ничего, кроме мрака, то ей перестаешь верить. Конкретно к этой повести подходят слова Льва Толстого: "Андреев пугает, а мне не страшно".

Что удивило – повесть какая-то сырая, несмотря на то, что она создавалась на протяжении двух лет. Совершенно неприемлимо, когда в маленьком абзаце встречаются семь одинаковых союзов. Союза "И" там настолько много, что это начинает раздражать. Сам стиль излишне напыщенный, много драматизма и преувеличений. Этой книге не веришь.

«Он был рыжевато-рус, бородат и настолько выше, крупнее обыкновенных людей, что его можно было показывать. Он и сам чувствовал себя принадлежащим к какой-то иной породе, чем прочие люди, и отчасти так, как взрослый среди детей, держаться с которыми приходится, однако, на равной ноге.» «Здоров на редкость. Сложен отлично.» Имел совершенно здоровые, «чудесные молодые зубы». Носил с собой на поясе медный гребень и медную копаушку (комментатор Бабореко не поясняет, что это, стало быть, все должны знать). Он даже не курил, только нюхал табак, а в этом нет никакого вреда.

Не мог же Бунин не понимать, что он тут описывает былинного русского богатыря, кого-то вроде Святогора, который тоже ведь был больше других богатырей. Что-то вроде олицетворения России, российской мощи. И отчего умирает это чудо? Выпил на спор меньше, чем за час, четверть водки (это чуть больше трёх литров, обычному человеку, хоть и под закуску, доза смертельная), после чего добавил шагая по степи, ещё бутылку. Он даже не шатался на ходу, такой вот отменный вестибулярный аппарат у человека. И это в жару, не снимая полушубка и шапки! Именно так и пишет Бунин: «Зиму и лето не снимал он полушубка и шапки.» Это признак необыкновенно здорового организма с прекрасно настроенным метаболизмом, но никак не признак ума. А всего-то сорок лет мужику. Расцвет. «А всё-таки я пьян!» — думал он, чувствуя, как замирает и бьёт в голову сердце.» И с чего он это взял?! Вероятно, приходилось и раньше выпивать, и он называет опьянением ощущение повышенного давления. Других признаков опьянения природа ему в ощущениях не представила, он о них знает только из наблюдений за другими пьяницами. В рассказе он выпил не меньше 3,5 литров, и давление, судя по описанию работы его сердца и цвету лица было порядочно за 200. И сердце проиграло неравное сражение с переизбытком алкоголя в крови. Разорвалось.

А первопричина где? Бунин ничего не пишет об этом. Хотел человек «сделать что-нибудь из ряда вон выходящее», да ничего кроме спора на тему «выпьешь-не выпьешь» не подвернулось. Тут и вылезает на свет искомая первопричина — это не что иное, как глупость, дремучая дурь. Не это ли хотел сказать автор, выступая в роли «пророка в своём отечестве»? В смысле — что погибнет Русь от дури всенародной (в 1912 году запаха страшных перемен в российском воздухе уже трудно было не замечать)?

В комментарии (к тому 3 из белого шеститомника 1987 года) рассказ этот назван «благостным», и написано (автор комментария А. К. Бабореко, автор книги о Бунине, серия ЖЗЛ), что такое определение дал ему сам Иван Алексеевич*. Интересно, что он имел в виду? Какой смысл вкладывал в это понятие? Нормальный читатель, неплохо знакомый с предшествующей русской классикой, неужели подумает что-нибудь вроде — ну, да, разумеется, что же может быть благостнее — такую широкую, добрую душу на небо пригласили... А не подумает ли читатель, как, например, автор этой заметки, что это одно из самых трагических произведений русской литературы в короткой форме?

В комментарии Бабореко есть одно очень важное свидетельство.

Из письма В. Н. мужу 11 апреля 1912 года (из Москвы в Одессу): «Сейчас я получила вырезки из газет. Очень ругает тебя «Новое время». Кончается так: «От писаний наших венчанных лаврами изящных словесников становится не по себе». Это по поводу «Захара Воробьёва». Комментарий заканчивается следующей фразой — «Реакционная газета увидела в этом рассказе пасквиль на Россию.»

Получается, что моё мнение об этом рассказе в значительной степени совпало с мнением редакции «реакционной газеты». Просто они употребили более сильный и, на их взгляд, более точный термин — «пасквиль».

Горькому рассказ, наоборот, очень понравился — «это великолепно! Какие люди у нас бывают!» (из того же комментария — из письма Н. А. Пушешникова к Ю. А. Бунину**). Горькому был близок и понятен образ человека каким-либо образом насилующего собственное сердце.

Так не выдумал ли Бунин этого Захара Воробьёва?

В пользу такого предположения можно привести два сильных аргумента и один слабый. Первый из сильных — такой уникальный образец человека наверняка привлёк бы внимание цирковых менеджеров. Его соблазнили бы перспективой совершенно другой жизни, в которой были бы гастроли, в том числе зарубежные, жизнь в столице, большие деньги и, конечно, слава. С таким «медведем» не справился бы и сам Иван Поддубный. Прожить всю жизнь скромным крестьянином в глуши этот человек не смог бы, как говорится, просто по определению, потому, что этого не могло произойти никогда. А второй сильный аргумент это постоянно стоявшие в его глазах слёзы. Это остроумная находка Бунина, превращающая его героя в подобие ожившей слезоточивой иконы. Захар, а он и в самом деле добрый человек, как будто постоянно проливает слёзы при виде страданий окружающих его мелких людишек, слёзы и от жалости, и от бессилия — не может же он помочь всем.

Есть и ещё один довод (который слабый) — в письме к одному из своих друзей Бунин однажды признался, что он своих героев по большей части придумывал. Это весьма неожиданно было для меня, никогда бы такого о Бунине не подумал!

Всё это приводит в меня к заключению, что герой этого рассказа личность в реальности не существовавшая. Это фантдопущение нашего великого реалиста. С удовольствием ознакомился бы с доказательствами обратного.

*) Добавить к этому можно следующее. В открытке, отправленной друзьям 20 февраля 1912 года с о. Капри есть такие слова: [...] Живём по прежнему — в работе. Я написал ещё рассказ — развратный. [...]

Ниже примечание: За февраль, как сказано в дневнике В.Н., Бунин написал: «Игнат», «Захар Воробьёв».

(это из двухтомного издания «Устами Буниных. Дневники», Посев, 2005)

Понятно, что развратным назван рассказ «Игнат». О рассказе «Захар Воробьёв» — ничего.

В книге Бабореко «И. А. Бунин. Материалы для биографии» тоже ничего не удалось найти по поводу определения «благостный».

**) Н. Пушешников — племянник И. А. Бунина, переводчик с английского.

Ю. Бунин — старший брат писателя Юлий Алексеевич.

Стискивая зубы кричал в небеса о.Василий, когда утонул его сын Васенька.

Выйдя в чисто поле и подняв лицо к небу говорил о.Василий, когда попадья была в очередном запое.

о.Василий верил, как верил Иов, он стискивал зубы, он отгораживался от всего и вся этого мира, и верил.
Он замкнулся в своём горе, он не видел людей, не видел жизни вокруг, был только он, и его горе. Пока однажды:

И прозрел наконец о.Василий, и увидел он что у него оказывается есть дочь Настенька, которая росла, как крапива под забором, никому не нужная и всеми позабытая, ибо у всех было своё горе. И увидел он жену свою, которой чуть больше 30-ти лет, но горе превратило её в безобразную старуху, и понял он всю глубину её несчастья.
Ох, нет сил больше писать об этой страшной, и гениальной повести. У меня не было сил её читать, я хотела её закрыть и отложить, но не смогла, эта книга загипнотизировала меня. И если вам кажется, что у вас беспросветная жизнь, то добро пожаловать в семью и в душу о.Василия!

Тяжко далась мне эта книга, тяжко. Уж я ее и читала, и слушала, и так и эдак., и почему-то все время теряла нить за сотнями изысканных и сочных эпитетов Андреева. Язык прекрасный, что сказать, но мне это было тяжело.
Жестокая и бессмысленная жизнь показана здесь, искания веры о. Василия, гибель жены, сын-идиот, беспросветная рутина русской деревни.

Над всей жизнью Василия Фивейского тяготел суровый и загадочный рок. Точно проклятый неведомым проклятием, он с юности нес тяжелое бремя печали, болезней и горя, и никогда не заживали на сердце его кровоточащие раны. Среди людей он был одинок, словно планета среди планет, и особенный, казалось, воздух, губительный и тлетворный, окружал его, как невидимое прозрачное облако

Вера-это все, что было у него,

У каждого страданий и горя было столько, что хватило бы на десяток человеческих жизней, и попу, оглушенному, потерявшемуся, казалось, что весь живой мир принес ему свои слезы и муки и ждет от него помощи, – ждет кротко, ждет повелительно. Он искал правды когда-то, и теперь он захлебывался ею, этою беспощадною правдою страдания, и в мучительном сознании бессилия ему хотелось бежать на край света, умереть, чтобы не видеть, не слышать, не знать. Он позвал к себе горе людское – и горе пришло. Подобно жертвеннику, пылала его душа, и каждого, кто подходил к нему, хотелось ему заключить в братские объятия и сказать: «Бедный друг, давай бороться вместе и плакать и искать. Ибо ниоткуда нет человеку помощи».

однако оставил он ее и искал семейного счастья, но и его не стало и тогда снова

– Нет! Нет! – заговорил поп громко и испуганно. – Нет! Нет! Я верю. Ты прав. Я верю.

Вечный духовный вопрос, и спас ли его Бог или наказал- я не знаю.
P.S. Книга из Флэшмоба, сорри, не могу найти кто посоветовал, но спасибо тому человеку!

Да, ранние произведения Куприна существенно отличаются от всего его дальнейшего творчества. Если бы я читал "Мирное житие"не зная автора, то вполне мог бы посчитать, что это написал, скажем, Чехов. Уж очень непривычная, хотя и злободневная, для него тема доносительства. И какого! Перед нами нарисован образ законченного, матерого, закоренелого и сознательного доносчика, для которого в доносах на чем-то не понравившихся ему людей состоит весь смысл его жизни. Описан он очень красочно и убедительно. Перед глазами так и встает его образ. Недаром в этом раннем рассказе Куприна Горький и Толстой увидели и оценили будущего большого мастера пера.

Я не знаю, читал ли Уильям Фолкнер Леонида Андреева, но в 10-й главе "Жизни Василия Фивейского" явственно слышится первая часть написанного через двадцать лет романа "Шум и ярость".
Читать это творение г-на Андреева рекомендуется исключительно ночью. Впрочем, как и большинство его рассказов и пьес. Потому как жуть у этого автора несусветная. И совсем не хочется верить, что жизнь на самом деле - такая..
Андреев обладал удивительной способностью видеть настоящее, недетское и злое лицо этого мира. В некоторых рассказах он явно перегибает палку, но "Жизнь Василия Фивейского", по-моему, совершенная повесть. Самый ищущий Бога персонаж в русской литературе после Ивана Карамазова, наверное. И не находящий.
Тем не менее причислить это произведение к антирелигиозной или атеистической литературе у меня лично язык не поворачивается. Мой неразвитый мозг не способен осмыслить этот рассказ в полной мере, но что-то подсказывает мне, что он гораздо глубже поверхностного отрицания Бога. И это даже не "Бог умер". Что-то очень личное, андреевское и пока никем не сформулированное.
Чуть не забыл. В этом произведении, на первый взгляд таком реалистическом, очень много мистики и ещё больше чувства тяготеющей надо всем власти рока.
Что-то подобное есть, конечно, и у Фолкнера.

По силе воздействия, по способности изображения Леонид Андреев может дать фору многим и более современным писателям. Перипетии его героев ужасающи в своей реалистичности.

И все же в его произведениях часто встречается то, что можно назвать переигрыванием, избыточным драматизмом.

У Андреева нет надежды. Всегда какое-то лихорадочное ожидание страшного и последнего. Спорить об окружающем зле не приходится, но разве только оно присутствует в жизни? Разве нет ничего светлого вокруг? Скептицизм и пессимизм Андреева доходят до высшей точки обреченности. Как сказал о нем Александр Блок: всегда обращен лицом в провал черного окна.

В какой-то момент хочется крикнуть: Остановись! Его нарочитость вызывает сожаление, растет утрата доверия к тому, о чем читаешь.
Вот и здесь. Возьмем ребенка-идиота. Идиот и идиот, но почему зверь?! Эта гипербола показалась излишней. Произведение и без нее ничего бы не потеряло, а с ней ничего не приобрело.

И все же, несмотря на мое брюзжание, Андреев автор стоящий, способный коснуться извечных вопросов, удивительно ярко описать ощущения человека, - потому и возвращаюсь к нему раз за разом.

Вот я бы в первую очередь в названии повести заменил "жизнь" на "житие". Так лучше суть отражается. Наверняка многие помнят историю о страданиях библейского праведника Иова. Ту, где Сатана сказал Богу, что его любимый Иов праведник до момента, покуда есть у него семья, дом, слуги, скот, имущество, положение в обществе, а если это всё отнять, Иов отвернётся от Господа и будет проклинать его. Конечно же Бог решил это проверить и поручил Сатане реализовать эту идею. Андреев переносит этот сюжет в реалии жизни русской глубинки на рубеже позапрошлого и прошлого веков. У сельского священника отца Василия Фивейского есть всё для счастливой и размеренной жизни - церковь с приходом, жена, двое славных детей. Но однажды в дом отца Василия приходит беда - в реке тонет сын. С этого момента прежняя жизнь даёт трещину и начинается полоса суровых горестей и испытаний. Жена с горя начинает пить запоями, предпринимает несколько попыток самоубийства, потом в надежде вернуть прежнее счастье рождает еще одного ребенка - умственно неполноценного, в итоге погибает во время пожара в доме. Отец Василий остаётся с двумя детьми на руках. Он старается крепиться и сдерживать удары судьбы, но до каких пределов хватит физических и душевных сил повторять "Верю, Господи! Верю!" после каждого удара в череде тяжелейших жизненных потрясений и испытаний.

В эмоциональном плане очень тяжелая повесть в духе произведений Достоевского. Тонкий психологизм и экспрессия - главные достоинства произведений Андреева - здесь разворачиваются в полную силу. Андреев поднимает архиважные вопросы бытия человеческого, религии, веры, взаимоотношения с Богом. Он доводит своих героев до пограничных состояний, переход через которые может либо нести очищение и духовное перерождение, либо раз и навсегда ввергнуть в темную пучину безумия. Автор проводит такие эксперименты не только с главным героем, но и со второстепенными персонажами. Андрееву интересно до каких пределов можно довести человека, будет ли он безропотно переносить тяготы и лишения или способен на бунт против несправедливости, против мироустройства, против Бога, наконец. За такие вот эксперименты церковь очень жёстко в свое время критиковала Андреева и в штыки восприняла его повесть. Сейчас, думаю, отношение было бы ровно такое же.

Андреев продолжил дело Достоевского по выворачиванию наизнанку самых темных уголков человеческой души. Так что всем любителям Достоевского очень рекомендую. Плюс местами неплохой срез русской провинциальной жизни на пороге больших перемен и потрясений.