Домовая любовь

Я тащу рог, он тяжёлый и громоздкий,
выхожу на участок,
из бытовки выношу лопату,
копаю яму,
не могилу, нет.
Перебираю слой свежий и слой прежний,
я никогда ничего тут не сажала,
если только в самом детстве,
я же отдыхать сюда приезжала,
а всё, что нужно, я покупала в супермаркете.
Кладу рог металлическим вершком кверху,
засыпаю землёй,
притаптываю аккуратно,
танцую.
Дача-дача,
ча-ча-ча!
Я посадила лося!
Я выращу лося!
С нежными печальными глазами,
с впалыми шерстяными боками,
левый рог у него старый, потрескавшийся,
правый новенький, гладкий, коричневый.
Я отряхну от земли звериную морду и спину,
обниму лося, выпущу в лес за калитку,
тогда всё пройдёт, и война пройдёт.
Я выращу лося,
по ритуалу осталось только полить,
только полить.
В моих слезах ДНК Юры —
это должно сработать,
но я не могу заплакать,
совсем не могу заплакать,
наверное, потому, что я на таблетках,
ни одной слезы,
или потому, что плакать надо было раньше.
Роговая ладонь тянется в центр земли,
ни одной слезы.

Я спросила у мамы, что это за рог такой,
а это Юра застрелил лося
и накормил весь партизанский отряд.
Знаешь, как бабушка его берегла?
Я не знаю, я ничего не знаю,
я никогда об этом не спрашивала,
мне никто никогда не рассказывал.
Только когда случайно споткнулась
о семейную реликвию, я нашла её.
Я не могу представить,
как четырнадцатилетний Юра,
старший бабушкин брат, убил лося.
Сколько раз он выстрелил?
Два-три? Один раз точно промахнулся
мимо плоти – попал в рог,
или не промахнулся?
Стрелять нельзя было много и громко,
могли услышать фашисты.
В лесу такая акустика.
Я танцую на даче,
меня слышат закалиточные деревья,
перескрипывают друг другу мою песню.
Из-за Юры они не уехали во Владивосток в эвакуацию.
Прямо на вокзале он, двенадцатилетний,
последний в семье мужчина,
(отец – на Беломорканале,
отчим – на фронте)
сказал, что не поедет,
а останется бить врага,
бить врага.
Я не могу представить, как бабушка
протащила артефакт через войну, плен,
советское, постсоветское.
Я смотрю на рог,
я не знаю, что мне с ним делать,
он протягивает мне свою потрескавшуюся ладонь
с дырой от пули посредине.
Я танцую, да,
но эта война ко мне гораздо ближе,
но не таким образом ближе, как бряцают власти,
они, да, нас даже не представляют.
Я чувствую эту войну внутри своей головы,
она засела там пулей,
мой культурный слой,
мой культурный слой.
Почему я не спрашивала про всё это раньше?
Юра погиб в белорусских болотах в 1943-м,
бабушка умерла в 2013-м,
дедушка в 2019-м.
Почему вы умерли?
Почему вы умерли?

Людей очень много —
так много, что вы даже не заметите,
что мы даже не заметим,
что кого-то больше нет,
что у кого-то больше нет любви.

Москва без некоторых людей,
Москва без некоторой любви,
вроде бы такая же Москва.

Кому-то не-с-кем-теперь-говорить,
кому-то некого-обнимать,
кому-то не-за-кого-больше-волноваться,
не-с-кем-ругаться,
не-от-кого-ждать-денег-или-упрёков,
некого-бояться,
не-с-кем-смеяться,
не-с-кем-понимать-жизнь,
не-с-кем-хозяйствовать,
не-с-кем-бытовать,
не-с-кем-придумывать-дом,
не-с-кем-ехать-на-дачу,
не-с-кем-разгружать-тележку-на-ашановой-кассе,
не-с-кем-продолжать-любовь.