Для врагов всякая дорога узка.

Люди издавна обожали две вещи: грызться за добычу и спихивать ответственность друг на друга.

Вэй У Сянь повернулся к юношам: "Вы слышали? Слышали, что он сказал? А вы только и знали, что жаловаться и плеваться, наслаждаясь моим кошаньем!"
Цзинь Лин хмыкнул:"Твоим кушаньем? Напомни-ка мне, что ты сделал, кроме того, что бездумно накидал в котёл всяких подозрительных штук?"
Сяо Син Чэнь добавил: "Знаете, я тут немного подумал... Все же, если бы мне пришлось есть вашу кашу каждый день, то я предпочёл бы смерть".

Дело вовсе не в том, что я не понимаю, что правильно, а что нет. Просто порой я оказываюсь бессилен перед обстоятельствами.

Чем больше эти люди болтают о тебе гадости, тем упорнее ты стремишься к своим целям, чтобы однажды им больше не о чем было судачить.

Вэй У Сянь сложил руки за спину и подошел к нему:
– Юноша, в этой жизни есть два тошнотворных слова, которые человек должен научиться говорить, несмотря ни на что.
Цзинь Лин спросил:
–Это какие же?
Вэй У Сянь ответил: –«Спасибо» и «Прости».
Цзинь Лин ядовито усмехнулся:
– И что мне будет, если я не научусь говорить их?
Вэй У Сянь сказал:                             –Тогда рано или поздно ты произнесешь их в слезах.

Разве может мужчина в своей жизни обойтись без увечий и шрамов?

Я говорю за нас двоих, а он слушает и время от времени добавляет "мгм", а потом ещё "мгм", и все складывается как нельзя лучше. Как же это называется?

Он часто оглядывался в сторону Пристани Лотоса, смотрел туда, где раньше был его и где теперь поселились демоны. Оглядывался вновь и вновь, словно ему никогда не надоест, словно его никогда не покинет эта последняя искра надежды.

Широкие изумрудные листья невесомо касались цветущих здесь роскошных розовых бутонов, чьи лепестки слегка колыхались при малейшем дуновении ветерка, словно непрестанно кивая головой в знак согласия: очарование и чистота этого места отдавали легким привкусом юношеской наивности.

Лань Ван Цзи: «Как ты себя чувствуешь?!»

Вэй У Сянь невпопад ответил: «Лань Чжань… давай уйдем».

Прямо сейчас уйдем.

И больше никогда не вернемся.

Лань Ван Цзи: «Хорошо».

Невинные и простодушные речи ребенка чаще всего наиболее жестоки. Дети многого не понимают, но именно из-за этого их замечания всегда попадают в самые больные места.

"Если все это лишь слухи, зачем так спешно им верить? Если все это тайны, откуда они вам стали известны?"

Чем больше эти люди болтают о тебе гадости, тем упорнее ты должен стремиться к своим целям, чтобы однажды им больше не о чем было судачить.

На мгновение Вэй У Сянь увидел в Сяо Син Чэне себя.
Себя, разбитого в пух и прах, с ног до головы покрытого кровью, столкнувшегося с жестокими упрёками и гневными порицаниями; того, кто был уже не в состоянии исправить своё положение, и кому оставалось лишь отчаянно и безнадёжно рыдать!

Стоит тебе заговорить, и мне захочется смеяться. А стоит мне засмеяться, и мой меч не будет твёрд.

Мать Цзинь Гуан Яо была проституткой в одном из публичных домов Юнь Мэна, причем проституткой весьма прославленной и, по заверениям некоторых, одаренной многочисленными талантами. Слухи утверждали, будто она неплохо играла на гуцине и владела искусством каллиграфии, а в уровне образованности сумела бы заткнуть за пояс среднюю невесту из высокопоставленной и богатой семьи. Но, безусловно, какой бы завидной дамой она ни казалась, в людских умах шлюха навсегда оставалась шлюхой.