Икс

Только тот стал человеком, кто написал себя заново, поверх вычеркнутого...

Господи, если бы мы помнили все, что делаем, – кто вынес бы?!

Не прекрасно ли это говорит о человечестве, что всякий раз, столкнувшись с истинным величием, оно отказывается признавать его человеческим? Орлеанская дева была ангелом и, возможно, гермафродитом; Шекспир не мог сам сочинить свои трагедии, а потому состоял из трех мужчин и одной женщины, возможно, королевы Елизаветы. Шелестов воспользовался записками трех офицеров, из которых один был ангелом, другой женщиной, а третий, возможно, самим Дьяволом.

Советская власть вообще любила природу, потому что походила на нее.

Я и про степь знаю, я вырос в ней, я понимаю отчетливо, что в ней сплошь жесткая трава и все друг друга едят.

кто же сейчас не мечтателен? Если смотреть по сторонам и все понимать, с ума сойдешь.

Я один с сумасшедшим в горах на пустой лунной дороге. луна светила ярко, тоже как сумасшедшая.

В сутках может быть вовсе не двадцать четыре, а, например, тридцать три часа.

Мы чаю сейчас попьем. Я вас напою с чабрецом. После обеда с мятой пили, а сейчас с чабрецом.

Мозоли знаешь у кого? Кто к работе не привычный, у того мозоли.

Он рассматривал насекомых с отвращением и жалостью — видеть таракана в одежде было все равно что ночью обнаружить на потолке в гостиной голого человека. Несомненно, когда-нибудь в Советском Союзе станет возможным и это.

Я уверен, что после смерти все вообще писали бы лучше, потому что нечего больше бояться. Но после самоубийства — это, должно быть, совсем особенное. Ведь мы все с этого начинаем. Кто не убил себя — тот не может ничего написать.

Умел писать — умей не даваться.

Говорят, революция многих убила. Да, так! Но и скольких она сотворила!

Величайшее счастье человека, что он не все помнит, что не все время работает механизм восприятия. Если бы мы все воспринимали, нельзя было бы жить!

Поистине, настоящее величие видно только под микроскопом.

Игромания - проклятье неуверенных в своем праве быть.

Нельзя жить в городе, где столько всего было и миновало; каждый шаг приходился на могилу, все ходили по чужим бесповоротно оконченным жизням. Как же мы живём, столько раз себя хороня?