Объясняя постмодернизм

Деконструкция как образовательная стратегия
Вот пример. Кейт Эллис – радикальная гендерная феминистка. Эллис, как она пишет в «Социалистическом обозрении» (Socialist Review), считает, что сексизм – это зло, что решительные действия – это хорошо, что капитализм и сексизм идут рука об руку и что достижение равенства полов требует ниспровержения существующего общества. Но она обнаруживает, что у нее возникают проблемы, когда она пытается изложить эти темы своим ученикам. Она понимает, что они думают как либеральные капиталисты – они думают о равенстве возможностей с точки зрения простого устранения искусственных барьеров и оценки всех по одним и тем же стандартам, и они думают, что личными усилиями и амбициями они могут преодолеть большинство препятствий и добиться успеха в жизни[317]. Но это означает, что они увлеклись всей либерально-капиталистической структурой, которую Эллис считает совершенно неправильной. Итак, пишет Эллис, она прибегнет к деконструкции как к оружию против этих старомодных идей Просвещения[318].
Если она сможет сначала подорвать веру своих учеников в превосходство капиталистических ценностей и в идею о том, что люди сами создают или ломают себя, то их основные ценности будут дестабилизированы[319]. Она считает, что использование релятивизма поможет добиться этого. И как только их вера в ценности Просвещения будет опустошена релятивистскими аргументами, она сможет заполнить пустоту правильными левыми политическими принципами[320].
Здесь может помочь знакомая аналогия. Согласно этой гипотезе, постмодернисты не больше держатся за релятивизм, чем креационисты в своих битвах против эволюционной теории. Постмодернисты, одетые в свое мультикультурное облачение и заявляющие, что все культуры равны, подобны тем креационистам, которые говорят, что их единственное желание – равные шансы для эволюционизма и креационизма. Креационисты иногда утверждают, что креационизм и эволюционизм одинаково научны или одинаково религиозны и поэтому к ним следует относиться одинаково и уделять им одинаковое внимание. Действительно ли креационисты верят в это? Конечно нет. Креационисты категорически против эволюции – они убеждены, что она неправильна и вредна, – и если бы они были у власти, они бы подавили ее. Однако в качестве краткосрочной тактики, пока они находятся на проигравшей стороне интеллектуальных дебатов, они будут продвигать интеллектуальный эгалитаризм и доказывать, что никто не знает абсолютной истины. Та же стратегия действует и для макиавеллианских постмодернистов – они говорят, что хотят равного уважения ко всем культурам, но на самом деле они хотят подавить либеральную капиталистическую культуру.
Макиавеллианская интерпретация также объясняет то, как постмодернисты иногда используют науку. Теория относительности Эйнштейна, квантовая механика, математика хаоса и теорема Геделя о неполноте будут регулярно цитироваться для доказательства того, что все относительно, что ничего нельзя знать наверняка, что все является хаосом. В лучшем случае в постмодернистских произведениях можно найти сомнительные интерпретации данных, но чаще всего читатель вообще не получит четкого представления о том, о чем идет речь и как это доказывается.
Особенно ярко это проявляется в скандальном деле физика Алана Сокала и крайне левого журнала Social Text. Сокал опубликовал в Social Text, что наука дискредитировала взгляды Просвещения на объективную познаваемую реальность и что последние достижения квантовой физики поддерживают крайне левую политику[321]. Одновременно Сокал объявил в Lingua Franca, что эта статья была критикой на постмодернистскую критику науки. Шокированная реакция редакторов и защитников Social Text заключалась не в том, чтобы объявить представленную в статье Сокала версию физики в качестве истиной или хотя бы легитимной интерпретации. Редакторы были озадачены и в то же время свято верили в то, что именно Сокал нарушил священные узы академической честности и порядочности. Однако было ясно, что редакторы мало разбираются в физике и что статья была опубликована из-за политической выгоды, которую они могли извлечь из нее[322].
Макиавеллианская интерпретация также объясняет, почему релятивистские аргументы направлены только против канонического корпуса книг западной культуры. Если истинные мотивы имеют политический характер, то всегда возникает серьезное препятствие, с которым нужно иметь дело, – это великие книги, написанные блестящими умами, стоящими на другой стороне дискуссии. В литературе есть огромное количество романов, пьес, эпических поэм, но лишь немногие из них поддерживают социализм. Многие из них представляют человеческий удел с противоположных точек зрения. В американском праве есть Конституция и свод прецедентов общего права, и немногие из этих прецендентов поддерживают социализм. Следовательно, если вы левый аспирант или профессор литературы или права и сталкиваетесь с западным юридическим или литературным каноном, то у вас есть две возможности. Вы можете рассмотреть противоположные традиции, предложить студентам прочесть великие книги и судебные дела и дискутировать с ними на занятиях. Это очень тяжелая работа и к тому же очень рискованная – ваши ученики могут принять не ту сторону. Или вы можете найти способ отбросить всю каноническую традицию и предлагать только те книги, которые соответствуют вашей позиции. Если вы ищите простой путь или если у вас есть скрытые подозрения, что ваша точка зрения может проиграть в дебатах, тогда соблазнительной становится деконструкция. Деконструкция позволит вам отбросить целые литературные и правовые традиции, так как они построены на сексистских и расистских или иных эксплуататорских допущениях, и это дает оправдание для отказа от них.
Однако, чтобы использовать эту стратегию, действительно ли вы должны верить, что Шекспир был женоненавистником, что Хоторн был тайным пуританином, а Мелвилл – технологическим империалистом? Нет. Деконструкция может быть просто использована как риторический метод избавления от препятствий.
Таким образом, согласно этой макиавеллианской гипотезе, постмодернизм – это не рывок веры для академических левых, а ясная политическая стратегия, которая использует релятивизм, но не верит ему

забил тут в нейросетку про постмодерн, типа его особенности

Критика метанарративов: Постмодернисты отвергают большие нарративы (метанарративы), такие как вера в прогресс, как слишком упрощенные и не учитывающие сложность человеческого опыта.

- Так получается исходя из третьего пункта ПОСМОДЕРН должен критиковать сам себя, он же является сам метанарративом, типа все отн

Да, Вы правы. Постмодернизм действительно критикует метанарративы, включая свои собственные идеи. Это создает парадокс: если постмодернизм утверждает, что все относительно и что нет абсолютной истины, то это утверждение само по себе может рассматриваться как метанарратив.

Постмодернисты часто подчеркивают, что их подход не является универсальным или окончательным, а скорее одним из многих возможных взглядов. Это означает, что они могут критиковать свои собственные идеи, признавая, что их взгляды также могут быть ограничены или субъективны. Таким образом, постмодернизм включает в себя самокритику и осознание своей относительности, что делает его более гибким и открытым к различным интерпретациям.осительно и нет абсолютной истины - это же тоже матнарратив например

Как-то всё это странноватенько

Использование противоположных дискурсов как политическая стратегия
В дискурсе постмодерна истина открыто отвергается, а логика встречается как редкий феномен. Рассмотрим следующие пары утверждений.
• С одной стороны, любая истина относительна; с другой стороны, постмодернизм утверждает относительность истины как абсолютную истину.
• С одной стороны, все культуры одинаково заслуживают уважения; с другой стороны, западная культура – единственная культура, которая разрушительна и вредна.
• Ценности субъективны, но сексизм и расизм действительно пагубны.
• Технология вредна и опасна, но несправедливо, что одни люди имеют в своем распоряжении больше технологий, чем другие.
• Толерантность – благо, а господство – зло, но, если постмодернисты придут к власти, общественная справедливость будет обеспечена.
Мы можем заметить в таких утверждениях общую закономерность: субъективизм и релятивизм на вдохе, догматический абсолютизм на выдохе. Постмодернисты прекрасно знают о противоречиях, тем более что их оппоненты с удовольствием указывают на них при каждой возможности. И конечно, постмодернист может пренебрежительно ответить, цитируя Гегеля: «Это всего лишь аристотелевские логические противоречия», – но одно дело сказать так, а совсем другое – выдержать гегельянские противоречия психологически.
Таким образом, встает вопрос, какая чаша весов противоречий постмодернизма перевесит. То, что постмодернисты действительно привержены релятивизму, но иногда впадают в абсолютизм? Или то, что абсолютизм постмодернистских доктрин перевешивает, а релятивизм является риторическим прикрытием?
Рассмотрим еще три примера, на этот раз столкновения постмодернистской теории и исторического факта.
• Постмодернисты говорят, что Запад глубоко расистский, но они прекрасно знают, что именно Запад первым в истории положил конец рабству и именно там, где Запад навязывает свои идеи, расисты начинают защищать свои идеи более агрессивно.
• Они говорят, что Запад глубоко сексистский, но они хорошо знают, что именно западные женщины первыми получили право голоса, договорные права и возможности, которые до сих пор недоступны большинству женщин в мире.
• Они говорят, что западные капиталистические страны жестоки по отношению к своим более бедным гражданам, порабощая и наживаясь на них, но они очень хорошо знают, что бедные на Западе гораздо богаче, чем где бы то ни было, как с точки зрения материального благополучия, так и с точки зрения возможности улучшить свое положение.
Существует три возможности объяснить противоречия между релятивизмом и абсолютистской политикой.
1. Первая возможность говорит о том, что релятивизм первичен, а абсолютистская политика вторична. Как философы, постмодернисты защищают релятивизм, но как отдельные личности они верят в определенную версию абсолютистской политики.
2. Вторая возможность состоит в том, что абсолютистская политика является первичной, а релятивизм – это риторическая стратегия, которая используется для продвижения этой политики.
3. Третья возможность заключается в том, что релятивизм и абсолютизм сосуществуют в постмодернизме, но противоречия между ними не являются психологически существенными для тех, кто их ощущает.
Первый вариант можно исключить в силу его невозможности. Субъективизм и связанный с ним релятивизм не могут превалировать в постмодернизме из-за единообразия постмодернистской политики. Если бы субъективизм и релятивизм были первичными, постмодернисты занимали бы политические позиции по всему спектру, но так не происходит. Таким образом, постмодернизм – это в первую очередь политическое движение и политический имидж, которые лишь недавно пришли к релятивизму.

Если мое объяснение правильно, тогда постмодернизм можно было бы назвать «перевернутым фрасимахизмом», подразумевая софиста Фрасимаха из «Республики» Платона. Некоторые постмодернисты видят часть своего проекта как реабилитацию софистов, и это совершенно обоснованно.
Изучая философию, человек может стать истинным приверженцем субъективизма и релятивизма. Соответственно, он может поверить, что разум является производным, что всем управляют воля и желание, что общество – это борьба соперничающих интересов, что слова – просто инструмент в борьбе за власть и что в любви и на войне все средства хороши.
Такова была позиция софистов 2400 лет назад. Единственным различием между софистами и постмодернистами было то, на чьей они стороне. Фрасимах представлял второе, более категоричное поколение софистов, приводящих субъективистские и релятивистские аргументы в защиту политического утверждения, что справедливость есть интерес сильнейшего. Постмодернисты, пришедшие после двух тысячелетий христианства и двух веков социалистической теории, просто переворачивают это утверждение: субъективизм и релятивизм истинны, с той разницей, что постмодернисты поддерживают сторону более слабых, исторически притесняемых групп. Справедливость для постмодернистов, в отличие от Фрасимаха, есть поддержка интересов слабых[312].
Связь с софистами переносит постмодернистскую стратегию от защиты религиозной веры к реальной политике (realpolitik). Софисты обучали риторике не как средству приближения к истине и знанию, но как методике выигрывать споры в беспорядочном мире каждодневной политики. Каждодневная политика – не то место, где можно преуспеть, закрывая глаза на происходящее. Скорее, она требует открытости новым реалиям и гибкости, позволяющей быстро адаптироваться к меняющимся обстоятельствам. Иногда эта гибкость может дойти до того, что правда или последовательность аргументации становятся неважны, и такая чрезмерная гибкость может рассматриваться и часто рассматривалось как часть стратегии достижения политического успеха. Здесь уместно вспомнить Лентриккиа: постмодернизм «не стремится найти основания и условия истины, но использует власть для социальных преобразований»[313].

Но все же это навеянное философией Кьеркегора объяснение постмодернизма является неполным для описания постмодернистской стратегии. Для левых мыслителей, раздавленных провалами социализма, стратегия Кьеркегора дает оправдание, необходимое для веры в социализм, ставшей делом личной убежденности. Но для тех, кто все еще хочет продолжать бороться против капитализма, новая эпистемология предоставляет другие стратегии.

Вбил эту цитату в GPT chat


В этом отрывке говорится о том, как философские идеи, особенно в области эпистемологии (изучения знания), повлияли на религиозных и левых мыслителей с конца XVIII века до середины XX века.

Кант и религия: К концу XVIII века философ Иммануил Кант предложил идею, что разум не может полностью понять реальность. Это заставило некоторых религиозных мыслителей отказаться от традиционных взглядов на Бога и использовать идеи Канта, чтобы защитить свою веру.

Левые мыслители и скептицизм: К середине XX века левые мыслители начали использовать новые теории, которые утверждали, что истина и факты не так просты, как кажется. Они считали, что чувства и эмоции важнее разума. Это дало им возможность игнорировать критику социализма и продолжать верить в его идеалы.

Постмодернизм как ответ на кризис: Постмодернизм рассматривается как реакция на кризис веры в социализм. Он возник из скептических взглядов, которые помогли людям оправдать свою веру в социализм, даже когда он сталкивался с проблемами.

Необходимость двух факторов: Для появления постмодернизма нужны два условия: распространенный скептицизм по отношению к разуму и кризис социализма. Без этого сочетания постмодернизм не мог бы возникнуть.

Стратегии для левых: Философия Кьеркегора, которая подчеркивает личную веру, помогает тем, кто хочет продолжать верить в социализм, несмотря на его провалы. Однако для тех, кто хочет бороться с капитализмом, новые философские идеи предлагают другие подходы.

В целом, отрывок обсуждает, как философские идеи о знании и истине повлияли на политические движения и веру в социализм

пысы: то есть постмодернизм можно рассматривать как ответ социалистов на критику социализма? Немного запутался

По темпераменту и по характеру своей политики Рорти – наименее крайний из ведущих постмодернистов. Это видно по тому языку, который он использует в своем политическом дискурсе. Язык – это инструмент социального взаимодействия, а модель социального взаимодействия диктует, какой инструмент использовать в качестве языка. Рорти видит много боли и страданий в мире, а также много конфликтов между разными группами, поэтому язык для него в первую очередь является инструментом для разрешения конфликтов. С этой целью его язык подталкивает к «сочувствию», «чувствительности» и «толерантности», хотя он также замечает, что эти добродетели могут раскрыться только в пределах нашего «этноцентричного» положения, «на практике мы должны отдавать приоритет нашей собственной группе», пишет он, что означает, что «существует множество взглядов, которые мы просто не можем воспринимать всерьез»[304].
Однако большинство других постмодернистов считают конфликты между группами более жестокими, а нашу способность сопереживать – более ограниченной, чем думал Рорти. Поэтому использование языка как инструмента разрешения конфликтов находится за пределами нашей досягаемости. В конфликте, который не может быть урегулирован мирным путем, желаемый инструмент – это оружие. Итак, учитывая конфликтные модели социальных отношений, которые доминируют в постмодернистском дискурсе, вполне логично, что для большинства постмодернистов язык в первую очередь является оружием.
Этим объясняется суровый характер постмодернистской риторики. Регулярное использование ad bominem[305], подставных людей и регулярные попытки заставить замолчать оппонентов – все это логические следствия постмодернистской эпистемологии языка. Стэнли Фиш, как отмечено в четвертой главе, называет всех оппонентов поддержки расовых меньшинств ксенофобами и сваливает их в одну кучу с Ку-клукс-кланом[306]. Андреа Дворкин называет всех гетеросексуальных мужчин насильниками[307] и именует Америку фашистским государством[308]. С такой риторикой правда или ложь – это вообще не вопрос: в первую очередь важна эффектность языка.
Если добавить к постмодернистской эпистемологии крайне левую политику ведущих постмодернистов и их непосредственное понимание кризисов в социалистической мысли и практике, тогда словесное оружие становится взрывоопасным.

СВЯЗЬ ЭПИСТЕМОЛОГИИ С ПОЛИТИКОЙ

Теперь мы можем ответить на вопрос, поставленный в конце первой главы: почему ведущий сегмент левых политических сил выбрал своей стратегией скептическую релятивистскую эпистемологию?
Язык стоит в центре эпистемологии постмодерна. Представители модерна и постмодерна различаются не только содержанием своих обсуждений определенных вопросов философии, литературы и права; они также различаются тем, как они пользуются языком. Эти различия обусловлены эпистемологией.
Эпистемология задает два вопроса о языке: как он связан с реальностью и как он связан с действием? Эпистемологические вопросы о языке – это подмножество эпистемологических вопросов о сознании в целом: Какова связь сознания с реальностью и как это связано с действием? Модернисты и постмодернисты предлагают совершенно разные ответы на эти вопросы.
Для реалистов модерна сознание является одновременно когнитивным и функциональным, и эти две черты связаны между собой. Основная цель сознания – осознавать реальность. Дополнительная цель сознания состоит в том, чтобы использовать свое знание реальности как руководство для действий в этой реальности.
Для антиреалистов постмодерна, напротив, сознание функционально, но не когнитивно, поэтому его функциональность не имеет ничего общего с познанием. Два ключевых понятия в лексиконе постмодернизма – «разоблачение» и «риторика» – иллюстрирует значимость различий.

Так был ли ранний пессимизм Хоркхаймера обоснованным? Был ли урок, преподанный тридцать лет назад, все еще актуальным и перспектива наступления социализма совершенно безнадежной? Если капиталистический контроль способен переварить даже возражения своих самых непреклонных критиков, какое оружие остается для революционера?
Если у социализма есть шанс, ему нужна более экстремальная тактика.
Психология Фрейда снова дает нам ключ. Как и в случае подавления бессознательного механизмами цивилизации, придавливание капитализмом человеческой природы не может проходить совершенно гладко. Фрейд объяснил, что подавленные импульсы подсознания иногда вырываются в форме иррациональных неврозов, угрожая стабильности и безопасности цивилизации. Франкфуртская школа научила нас тому, что организованная технократия капитализма подавила большую часть человечества, вытесняя значительную долю его энергии в подполье, но эта вытесненная энергия все еще существует и потенциально может взорваться.
Итак, заключил Маркузе, подавление капитализмом человеческой природы может быть спасением социализма. Рациональная технократия капитализма придавливает человеческую природу до такого предела, где она вырывается наружу в иррациональных проявлениях – в насилии, криминале, расизме и всех прочих патологиях общества. Но, провоцируя эти иррациональные вспышки агрессии, новые революционеры могут уничтожить систему. Поэтому первоочередной задачей революционера является поиск таких личностей и энергий на обочине общества – среди маргиналов, непослушных и запрещенных, – всего и всех, кого властная структура капитализма еще не смогла коммодифицировать и покорить полностью. Все такие маргинальные элементы будут «иррациональными», «аморальными» и даже «криминальными», особенно по определению капитализма, но это как раз то, что нужно революционерам. Любой такой маргинальный элемент может «стать трещиной в ложном сознании и создать Архимедову точку опоры для усиления эмансипации»

Для Франкфуртской школы Фрейд дал возможность использовать психологию, прекрасно подходящую для диагностики патологий капитализма. Как мы знаем от Маркса, капитализм определенно основан на эксплуататорской конкуренции. Но современное капиталистическое общество принимает форму технократии, направляющей свои конфликтные силы на создание машин и корпоративных бюрократий. Эти машины и бюрократии предоставляют среднему члену буржуазии искусственный мир порядка, контроля и благ цивилизации. Дается это за очень высокую плату: люди капитализма все более дистанцируются от природы, становятся все менее непосредственными и креативными. Кроме того, они все меньше догадываются о том, что контролируются машинами и бюрократиями, как в физическом, так и в психологическом смысле, и о том, что кажущийся комфортным мир, в котором они живут, это маска, под которой бурлит пучина безжалостной борьбы и соперничества

пысы: с одной то стороны, здесь есть логика, но опять же, если сравнивать с социалистическими режимами, то либо так, либо ходишь без трусов, потому что не завезли и кидаешь зиги.