Объясняя постмодернизм

Рационалисты и эмпирики вместе нанесли сокрушительный удар по доверию сторонников Просвещения к разуму. Разум оперирует понятиями. Но теперь мы должны либо согласиться с тем, что понятия разума не имеют ничего общего с миром чувственного восприятия – и в этом случае у науки, считающей себя способной генерировать необходимые и универсальные истины о чувственной реальности, возникают большие проблемы, – либо признать, что понятия разума есть только предварительные и условные классификации чувственных ощущений, что также ставило под удар представление науки о своих возможностях познания.
Таким образом, предложенное сторонниками Просвещения описание разума страдало по двум причинам. Их изучение чувственного восприятия показало, что разум был оторван от прямого контакта с реальностью. А их анализ понятий продемонстрировал, что разум либо никак не связан с реальностью, либо ограничен исключительно условными истинами.
Значение Канта в истории философии заключается в том, что он усвоил уроки рационалистов и эмпириков и, соглашаясь с основными положениями обеих групп, радикально трансформировал представление о соотношении разума и реальности.

Рационалисты, соглашаясь с эмпириками в том, что необходимые и универсальные понятия не могут быть выведены из чувственного опыта, но настаивающие на том, что мы обладаем доступом к необходимому и универсальному знанию, заключили из этого, что наши понятия должны иметь отличный от восприятия источник. Такая позиция вызывала проблематичный вопрос: если понятия не выведены из чувственного опыта, то как они могут иметь какое-либо отношение к чувственной реальности?
Эти два рассуждения о природе понятий сходятся в необходимости сделать следующий трудный выбор. Если мы хотим считать понятия необходимыми и универсальными, тогда мы должны согласиться, что они не имеют ничего общего с миром чувственного опыта; а если мы считаем их связанными с миром чувственного восприятия, то мы должны отказаться от идеи возможности познания необходимых и универсальных истин. Иначе говоря, опыт и необходимость не имеют ничего общего между собой. Этот тезис также является принципиальным для рассуждения Канта.

Предположим, что вы спорите о политике с однокурсником или профессором. Вам не хочется в это верить, но похоже, что вы проигрываете дискуссию. Все ваши логические гамбиты заблокированы, и вас продолжают загонять в угол. Чувствуя себя пойманным в ловушку, вы, к своему собственному удивлению, говорите: «Ну, это всего лишь вопрос точки зрения, это просто семантика».
Какова цель обращения к точке зрения и семантическому релятивизму в этом контексте? Цель состоит в том, чтобы сбить противника с толку и получить передышку. Если ваш оппонент согласен с тем, что это вопрос точки зрения и семантики, то ваш проигрыш не имеет значения: нельзя сказать, что кто-то прав или не прав. Но если ваш оппонент не согласен с тем, что все зависит от точки зрения, его внимание будет отвлечено от предмета обсуждения – от политики оно переключится на эпистемологию. Теперь он должен доказать, почему все это не просто семантика, что займет у него некоторое время. Тем временем вы успешно его отвлекли. И если кажется, что он хорошо разбирается в семантической аргументации, тогда вы можете добавить: «А как насчет иллюзий восприятия?»
Принимая эту риторическую стратегию, действительно ли вы должны верить, что все зависит от точки зрения или семантики? Нет, не должны. Вы можете абсолютно верить в свою правоту в отношении политики; и вы сознаете, что все, чего вы добиваетесь, это просто сбить собеседника с толку своей риторикой таким образом, чтобы казалось, что вы не проиграли спор.
Такая риторическая стратегия может быть использована также в контексте интеллектуальных движений. Фуко четко и ясно определил эту стратегию: «Дискурсы – это тактические элементы или блоки, действующие в сфере силовых отношений; могут существовать разные и даже противоречивые дискурсы внутри одной и той же стратегии»

За изощренной социальной психологией Франкфуртская школа обратилась к Зигмунду Фрейду. Фрейд, применяя свои психоаналитические теории к социальной философии, в своей книге «Недовольство культурой» (1930) утверждал, что цивилизация – это нестабильный поверхностный феномен, основанный на подавлении инстинктивной энергии. Биопсихологически человек представляет собой совокупность агрессивных и конфликтующих инстинктов, постоянно требующих немедленного удовлетворения. Однако их постоянное немедленное удовлетворение сделало бы социальную жизнь невозможной, поэтому цивилизация развивалась путем постепенного подавления инстинктов и принуждала проявлять их в вежливой, упорядоченной и рациональной форме. Таким образом, цивилизация – это искусственная конструкция, прикрывающая бурлящую массу иррациональных энергий подсознания (Оно). Борьба между подсознанием и цивилизацией продолжается и иногда становится непримиримой. При преобладании подсознания общество стремится к конфликтам и хаосу; а при преобладании цивилизованности подсознание вытесняется. Однако вытеснение подсознания просто загоняет его в психологическое подполье, где его импульсы бессознательно перемещаются и часто вытесняются в иррациональные каналы. Как объяснял Фрейд, эта вытесненная энергия со временем требует разрядки, что часто выливается в невротический срыв в форме истерии, навязчивых идей и фобий

«Либерализм, – писал Меллер, – это смерть нации»[244]. Поэтому социализм должен был одолеть его. Тем не менее это должен был быть правильный вид социализма, а марксизм не был правильной формой социализма. Марксистский интернационализм, считали такие правые мыслители, как Шпенглер, Зомбарт и Меллер, оказался фальшивой или иллюзорной версией социализма. Не существует универсальной культуры, и не существует универсального круга интересов и универсальной формы социализма. Социализм должен быть национальным – он должен быть укоренен в самобытном историческом контексте каждой культуры. «Каждая нация строит свой социализм», – писал Меллер. И поэтому «интернационального социализма не существует»[245].
И пророческим высказыванием Меллера для последующего десятилетия стало следующее замечание: «Социализм начинается там, где заканчивается марксизм. Немецкий социализм призван сыграть важную роль в духовной и интеллектуальной истории человечества, полностью очистив себя от следов либерализма… Этот новый социализм должен стать основанием Третьего рейха»

В XIX веке среди коллективистов всех мастей остро стоял вопрос об истинном значении социализма, и среди них выделялись идеи Канта, Гердера, Фихте и Гегеля. Впрочем, ни один не был консерватором. Консерваторы XIX века выступали за возвращение или возрождение феодального устройства. Четыре наших героя, напротив, выступали за решительные реформы и отказ от традиционного феодального уклада. При этом ни один также не был и либералом в духе Просвещения. Либералы Просвещения были индивидуалистами, центр их политического и экономического притяжения тяготел к ограниченной власти правительства и свободному рынку. Наши герои, напротив, озвучивали темы убежденного коллективизма в этике и политике, призывающего индивидуальности пожертвовать собой ради общества, определялось ли это общество как человеческий род, этническая группа или государство. У Канта мы находим призыв к людям выполнить свой долг жертвы ради человечества; у Гердера мы находим призыв к индивидам найти свою идентичность в своей этнической принадлежности; Фихте требует, чтобы образование стало процессом тотальной социализации; а Гегель провозглашал тотальное государство, которому человек отдаст все, что у него есть. Для круга мыслителей, которые выступали в защиту тотальной социализации, «социализм» казался подходящим термином. Соответственно, многие последователи правого крыла коллективизма считали себя истинными социалистами.

Следующий шаг сделал Томас Кун. Его ключевая работа «Структура научных революций», опубликованная в 1962 году, подвела итог развития аналитической философии за четыре десятилетия и обозначила тупик, в который она зашла. Раз инструментами науки служат восприятие, язык и логика, то наука, любимое дитя Просвещения, всего лишь развивающаяся, социально обусловленная инициатива, которая может претендовать на объективность ничуть не больше, чем любая другая система взглядов. Представление, что наука говорит о реальности или истине – это иллюзия. Универсальной истины не существует, есть только разные истины, и они меняются[113].
Поэтому к середине 1960-х годов в англо-американской традиции доводы в пользу объективности и науки иссякли.