Полторы комнаты

Они все принимали как данность: систему, собственное бессилие, нищету, своего непутевого сына. Просто пытались во всем добиваться лучшего: чтоб всегда на столе была еда - и чем бы еда эта ни оказывалась, поделить ее на ломтики; свести концы с концами и, невзирая на то, что мы вечно перебивались от получки до получки, отложить рубль-другой на детское кино, походы в музей, книги, лакомства.

...ибо командовавший однажды командует всегда.

Если в пространстве заложено ощущение бесконечности, то - не в его протяженности, а в сжатости. Хотя бы потому, что сжатие пространства, как ни странно, всегда понятнее. Оно лучше организовано, для него больше названий: камера, чулан, могила. Для просторов остается только широкий жест.

<...> ребенок не помнит родителей, поскольку он всегда обращен вовне, устремлен в будущее. Он тоже, наверное, бережет нервные клетки для будущих надобностей. Чем короче память, тем длиннее жизнь, говорит пословица. Иначе - чем длиннее будущее, тем короче память.

For all the despicable aspects of this mode of existence, a communal apartment has perhabs its redeeming side as well. It bares life to its basics: it strips off any illusions about human nature. By the volume of the fart, you can tell who occupies the toilet, you know what he/she had for supper as well as for breakfast. You know the sounds they make in bed and when the women have their periods.

однако, мне кажется, это научило меня принципу сохранения внешнего благополучия независимо от происходящего внутри.

Это не воскресит их, но по крайней мере английская грамматика в состоянии послужить лучшим запасным выходом из печных труб государственного крематория, нежели русская.

В конечном счёте всякий ребенок ощущает вину перед родителями, ибо откуда-то знает, что они умрут раньше его.

Таким задним умом я бы добавил об их свободе, ибо родились они и выросли свободными, ещё до того, что безмоглая сволочь называет Революцией и что для них, как и для поколения других людей, означало рабство.

Не следует ожидать от памяти слишком многого; не стоит рассчитывать, что на пленке, отснятой в темноте, проявятся новые образы. Конечно же нет. Но все равно можно упрекнуть пленку, снятую на свету жизни, за то, что в ней недостает кадров.

«В этих плоских краях то и хранит от фальши
сердце, что скрыться негде и видно дальше.

Это только для звука пространство всегда помеха:
глаз не посетует на недостаток эха»

Ребенок всегда прежде всего — эстет; иными словами, он отзывается на внешний вид, наружность, очертания и формы.

Они всё принимали как должное: систему, собственную беспомощность, бедность, своего непутевого сына. Они просто пытались никогда не падать духом: чтобы на столе была еда — и какой бы та ни оказалась, делали так, чтоб ее можно было есть; чтобы сводились концы с концами — и хотя мы неизменно жили от получки к получке, они всегда откладывали несколько рублей ребенку на кино, музей, книги, конфеты.

Они всё принимали как должное: систему, собственную беспомощность, бедность, своего непутевого сына.

Наверное, мне хочется, чтобы все оставалось так же, как было заведено у нас в семье, раз от нее теперь остался только я.

“Слезы побереги на что-нибудь посерьезней”, — говорила мне в детстве мама. И, боюсь, в этом я преуспел больше, чем ей бы хотелось.

Ни одна страна не овладела искусством калечить души своих подданных с неотвратимостью России...

Ни одна страна в таком совершенстве не овладела искусством уничтожать души своих подданных, как Россия, и ни один человек с пером в руке не сумеет их залатать; нет, это по плечу лишь Всемогущему, лишь у Него на это есть время.