Полторы комнаты

Что роднит память с искусством, так это способность к отбору, вкус к детали. Лестное для искусства (особенно для прозы), для памяти это наблюдение должно показаться оскорбительным. Оскорбление однако, вполне заслужено.

"Всегда поешь, прежде чем иметь дело с кем-нибудь вышестоящим, начальником или офицером. Это придаст тебе уверенности" (говорит отец). "Если ты уже вышел из дому и должен вернуться, потому что что-то забыл, посмотри в зеркало, прежде чем снова выйти. Иначе тебя ждет неудача" (опять он).

"Никогда не думай, сколько теряешь. Думай, сколько можешь приобрести."

... бесчеловечность всегда проще организовать, чем что-либо другое.

В силах ли я побороть волнение, думая, что обнимаю свою мать и отца? Могу ли я отнестись к содержимому своего черепа как к тому, что осталось от них на земле? Возможно. Я, по-видимому, способен на такой солипсический подвиг. И полагаю, что лучше не противиться их сжатию до размеров моей, меньшей, чем их, души. Думаю, что справлюсь. Должен ли я промяукать в ответ, сказав себе "Киса"? И в какую из трех моих комнат должен я сейчас побежать, чтобы это мяуканье прозвучало убедительно?

Ребенок - это прежде всего эстет: он реагирует на внешность, на видимость, на очертания и формы.

Память искажает, особенно тех, кого мы знаем лучше всего. Она союзница забвения, союзница смерти.

В конечном счете всякий ребенок ощущает вину перед родителями, ибо откуда-то знает, что они умрут раньше его.

Ибо я благодарен матери и отцу не только за то, что они дали мне жизнь, но также и за то, что им не удалось воспитать свое дитя рабом.

Что за тихие драмы открываются взору, когда кто-то с кем-то внезапно перестал разговаривать! Какая это школа мимики! Какую бездну чувств может выражать застывший, обиженный позвоночник или ледяной профиль!

Мама готовила лучше всех на свете, исключая, быть может, Честера Калмана, но тому было из чего готовить.

Понимаю, что не следует отождествлять государство с языком, но двое стариков, скитаясь по многочисленным государственным канцеляриям и министерствам в надежде добиться разрешения выбраться за границу, чтобы перед смертью повидать своего единственного сына, неизменно именно по-русски слышали в ответ двенадцать лет кряду, что государство считает такую поездку "нецелесообразной". Повторение этой формулы по меньшей мере обнаруживает некоторую фамильярность обращения государства с русским языком.

Однако не многие вещи столь тщетны, как взвешивание разных возможностей задним числом

Вещам рутинного, повторяющегося характера уготовано забвение.

Никогда не думай, сколько истратил. Думай, сколько можешь заработать.

Летними вечерами три наших высоких окна были открыты, и ветерок с реки пытался обрести образ предмета под тюлевой занавеской.

Память хранит именно частное, а не всеобщее; то, что, если угодно, попадает в луч прожектора, а не всю картину.

«Главное было — хлеб на столе, чистая одежда и здоровье. Это их синонимы любви, и они — лучше моих.»