Эшелон на Самарканд

— Слышишь меня? — злится уже.
Да как же не слышать мне тебя, человек?! Если ждал я тебя то ли долгие месяцы, а то ли годы. Тосковал. Выл. На рельсы лег, чтобы только легче стало.
И вот появился — ты. <...>
Хоть что со мною твори — катай по земле, в грязи валяй, пинай, как последнего пса, — буду пялиться на тебя любовно и подошвы твои целовать. Лишь не пропадай.
А он возьми да и подними меня на руки, к себе прижми. Как мать, когда еще теплая была.

— Нравится тебе здесь, Фатима?
И снова ответила будто строчкой из стихов:
— Я бы хотела, чтобы мы ехали бесконечно.
— Как это бесконечно?! — немедля вознегодовал Деев. — Откуда я еды столько возьму?..

Жую жабрей, если царапает в горле. Жую черемшу, если царапает десны. Ничего не жую, если болит нутро, — жду пару дней, и оно само себя лечит.

— У хорошего человека душа — как свежее яблоко, крепкая и звонкая, — продолжал фельдшер. — У подлеца — порченая с одного бока, а то и вовсе гниль. А у тебя душа — не яблоко, а капуста: с какой стороны ни подступись — одни листья, листья, а самого-то главного, самой сердцевины не видать.
...Вот и получается у тебя: под любовью — ярость; под юностью — старость; под силой и командирством — слабость и душевные метания. Одни капустные листья, и несть им числа.

А я буду помнить - за двоих.
Я буду плакать - за семерых.
Я буду ждать - за всех матерей мира.
Спи, мой сын, эту последнюю нашу ночь,
Спи - и просыпайся мужчиной."

"Рядом с ней он чувствовал себя мальчишкой. И дело было даже не в чудаковатых ее ответах и не в приметах возраста, что яснее проступали от долгой дороги: морщинки у глаз, белые пряди в косах. Жила в ней какая-то могучая и мягкая сила, которая подчиняла и строптивое пацанье, и глупыша Мемелю, и даже старика фельдшера."

"Я бы легла пылью на твои сапоги,
Дождем на плечи, ветром на лицо, -
Так тяжело разжимать объятия и отпускать тебя в дорогу.
Но не хочу отягощать твой путь.
Иди один, иди свободно, Искандер."

Может, мы для того и должны их спасти, вместо тех, кого убили...

Истинная любовь не знает страха.

Дорогам — быть истоптанным тобой.
Врагам — быть истребленными тобой.
Скорее спи — и просыпайся мужчиной.
О мой мальчик!
Сердце моего сердца, мой возлюбленный сын!

Белая разглядывала окна и простенки между ними: дождь снаружи усилился, и по обшарпанной штукатурке уже бежали на паркет крупные капли.
Разглядывала не просто так: давала понять, что видит и порицает.

вблизи Деев увидел, что уложенные в пук жидкие волосы ее совершенно седые, а худоба организма уже не молодая, а старческая.

Песня не губами поётся,  а сердцем.

– У всех бывают минуты слабости, – кажется, мысль была не его, а услышанная. – Это не стыдно.

– Кружку одалживают не у всех, только у самых фартовых: выпьешь из такой – кусочек чужого фарта тебе и перепадет…

Москва нынче злая, бесхлебная. Перемалывает людей, как жерновами. Войдешь бедным – выйдешь нищим. Войдешь нищим – там и скопытишься.

Кулак – он живучий, он же едой обрастает, словно зверье шерстью: сколько ни брей, все равно лохматый.